Апрельский день был мягким, ясным, и бедный Денкомб, обрадованный иллюзией вновь обретенных сил, стоял в гостиничном садике и неторопливо, с примесью вялости, размышлял о прелестях легкой прогулки. Ему нравилось чувствовать по-северному сдержанное присутствие юга; нравились песчаные обрывы и сосновые пятна на них; ему даже нравилось бесцветное море. Борнмут мог сойти за оздоровительный курорт разве только на рекламном объявлении, но теперь Денкомб был рад и самому незамысловатому пристанищу. Общительный деревенский письмоноша, проходивший через сад, только что вручил ему маленький пакет, который Денкомб взял с собой. Оставив гостиницу по правую руку, он поковылял к давно облюбованной скамье, верному убежищу над обрывом. Скамья смотрела на юг, на бледные бока Острова; сзади ее защищало покатое плечо откоса. Добравшись до скамьи, он ощутил усталость. На минуту им овладело разочарование: конечно, он чувствовал себя лучше, но лучше, чем когда? Ему уже не превзойти того Денкомба, каким он был в великие минуты своего прошлого. Бесконечная жизнь миновала, и все, что осталось от его доли, — это по-аптекарски отмеренная мелкая склянка. Он сидел и смотрел на море, плоское, мерцающее, такое мелкое в сравнении с человеческим духом. По-настоящему глубокой, необнажаемой была лишь бездна людских иллюзий. Присланный издателем пакет он держал на колене нераспечатанным. Сейчас, когда так много радостей недоступно ему, когда болезнь заставила почувствовать возраст, — мысль о том, что пакет здесь, у него, доставляла удовольствие. Денкомб заранее готов был к тому, что когда увидит себя «выпущенным», юношеский восторг не возродится в нем с прежней силой. Писатель с именем, Денкомб издавался нередко и заранее знал свои ощущения.
Появившаяся внизу группка — две дамы и молодой джентльмен — дала Денкомбу повод еще промедлить с пакетом. Молча и вразброд они шли по дюнам. Джентльмен склонял голову над книгой; время от времени он останавливался, поглощенный чтением. Книжный переплет, как Денкомб разглядел даже на таком расстоянии, был пленительно красным. Спутницы джентльмена, ушедшие вперед, поджидали, пока тот поравняется с ними. Они воткнули зонты в песок и оглядывали море и небо, любуясь красотой дня. Тем контрастнее проявлялось равнодушие к природе у молодого человека с книгой; мешкотный, легковерный, увлеченный, он вселял зависть в наблюдателя, связь которого с литературой давно лишилась подобной непосредственности. Одна из дам была крупной и в возрасте; другую отличали моложавость и, по всей видимости, подчиненное положение. Облик крупной дамы напомнил Денкомбу о веке кринолинов; дама носила шляпу, украшенную голубой вуалью. Казалось, что она, не без удалой агрессивности, сохраняет верность устаревшей моде или безвозвратному прошлому. Вскоре ее спутница извлекла из складок накидки мягкое переносное кресло, распрямила, и крупная дама воссела на него. Благодаря этой сцене, как равно и жестам обеих дам, тотчас обозначились их роли, — ведь они актерствовали ему на потеху: имущая матрона и скромная приживалка. Чем еще, как не умением определить связь между героями, может отличиться именитый романист? Весьма неглупое предположение: молодой человек приходится имущей матроне сыном, а скромная приживалка, дочь священника или офицера, питает к нему тайную страсть. Разве не видно, как она прячется за спину покровительницы, чтобы тайком бросить на него взгляд? -посмотреть туда, где он остановился, пока мать его присела отдохнуть. Книга в руках юноши была романом в дешевом ярком переплете; романтика самой жизни стояла незамеченная подле него, а он искал романтики в библиотеках. Юноша механически подался туда, где песок был мягче, и даже поворошил его, чтобы с удобством закончить главу. Скромная приживалка, расстроенная его отдалением, понуро побрела в другую сторону, а пышная леди, наблюдавшая за волнами, приобрела смутное сходство с разобранным летательным аппаратом.