Зримые голоса полностью

Четверг, утро 10 марта. Таксист высадил меня на Английской улице, напротив колледжа. Ворота были блокированы в течение предыдущих сорока восьми часов, на улице собралась огромная, возбужденная, но довольно веселая и дружелюбная толпа. Люди несли транспаранты и знамена и оживленно общались между собой языком жестов. Рядом была припаркована пара полицейских машин с включенными двигателями, но полицейские были настроены достаточно добродушно. Время от времени я слышал, как сигналили проезжавшие мимо машины. Сначала я удивился, но потом прочитал на одном из плакатов: «Сигнальте за глухого президента!» Толпа была удивительной – тихой и одновременно шумной. Речи лидеров, произносимые на языке жестов, были абсолютно беззвучными, но толпа приветствовала их странными, на наш взгляд, аплодисментами: люди в толпе размахивали руками над головой и издавали громкие нечленораздельные крики[121]. Один из студентов поднялся на импровизированную трибуну и заговорил – очень выразительно и красиво – на языке жестов. Я, естественно, ровным счетом ничего не понимал, но чувствовал, что речь студента отличалась чистотой и страстностью, он говорил не только руками, но и всем телом. Я услышал, как рядом кто-то произнес его имя – Тим Рарус, и понял, что это один из вожаков, один из четверки. Аудитория жадно ловила каждый знак, каждое слово, а в паузах разражалась бурными аплодисментами. Я наблюдал за Рарусом, за аудиторией, всматривался во двор кампуса, где царила неистовая жестикуляция бесчисленных разговоров, и до меня вдруг дошло, что я вижу не просто иной способ коммуникации, но и другой способ видения и понимания мира, иной способ бытия. Надо было всего лишь посмотреть на студентов – пусть даже случайно, взглядом прохожего (я тоже чувствовал себя одним из тех, кто проходил или проезжал мимо), – чтобы почувствовать, что своим языком, своим бытием они заслужили такого же президента, как они сами, ибо ни один слышащий, ни один человек, не владеющий языком жестов, не способен их понять. Я почувствовал, что никакой перевод не будет точным, что студенты будут чувствовать себя отчужденными от любого президента, если он не будет такой же, как они.

Бесчисленные транспаранты и плакаты отражают яркое мартовское солнце. Ведущее требование: «Глухого президента – сейчас!» В толпе чувствуется гнев – едва ли могло быть иначе, – но гнев пополам с иронией. Таков, например, плакат «Доктор Цинзер не готова работать в мире глухих» – это ответ на метафорическое замечание Цинзер о готовности глухих работать в мире слышащих. Заявление самой Цинзер, сделанное накануне в «Вечерних новостях»: «Настанет день, когда глухой станет президентом университета Галлоде», – спровоцировало студентов на следующий транспарант: «Почему не 10 марта 1988 года, доктор Цинзер?» Газеты пишут о «битве» и «конфронтации», что создает иллюзию каких-то переговоров, топтание на месте от неспособности принять решение. Но студенты говорят: «Переговоры? Мы забыли это слово. Мы исключили его из нашего лексикона». Доктор Цинзер призывает к «осмысленному диалогу», но этот призыв кажется бессмысленным, потому что нет той промежуточной почвы, нейтральной полосы, на которой такой диалог мог бы состояться. Студенты озабочены своей полноценностью, своим выживанием, их молчаливый девиз: «Все или ничего». Они выставляют четыре требования, и здесь нет места никаким «когда-нибудь» или «может быть».

Действительно, можно сказать, что доктор Цинзер, мягко говоря, не пользуется популярностью. Многие считают, что она не только не понимает настроение студентов и не обращает ни малейшего внимания на тот факт, что студенты не желают ее президентства, что они возвели против нее баррикады, мало того, она продолжает изо всех сил придерживаться «жесткой линии». Поначалу Цинзер даже жалели: она была избрана по всем правилам, хотя и не представляла себе, во что она впуталась. Но с каждым новым днем ее президентства отношение к ней становилось все хуже, отношения университета с президентом все больше напоминали войну воль. Жесткая, «деловая» позиция доктора Цинзер достигла своего пика вчера, когда она во всеуслышание заявила, что собирается «твердой рукой» усмирить непокорный кампус. «Если это будет продолжаться и дальше, – сказала она, – то я предприму все необходимые действия, чтобы взять ситуацию под контроль». Возмущенные студенты немедленно сожгли ее чучело.

Некоторые плакаты откровенно дышат яростью: «Цинзер – марионетка Спилмен», «Нам не нужна нянька, мама Спилмен». Я понимаю, что глухие повзрослели и заговорили громким голосом: «Мы уже не дети, нам не нужна ваша опека»[122].