Он говорил все это, а я с возрастающим ужасом смотрел на его перекошенное яростью лицо, и в мозгу у меня билась одна-единственная мысль: "Боже мой! Неужели же это тот самый Валька Безуглов, которого я когда-то знал! Ведь это он в восьмом классе плакал от жалости ко мне, когда я сломал ногу на физкультуре. Это он, год спустя, шесть километров тащил по зимнему лесу на себе распоровшего о сук ногу Сережку Лопухова. Тащил один, задыхаясь и обливаясь соленым потом, а потом два часа дрожал на морозе под окнами больницы, пока Сережке зашивали в клочья разорванную икру. Но ведь это все тот же Валька Безуглов, всегда готовый кинуться в любую передрягу, чтобы помочь мне. Я смотрел на него, смотрел и не узнавал. Как можно быть прежним Валькой и с таким равнодушием и ожесточенностью признаваться в убийстве восьми человек, даже если они отъявленные негодяи? В голове у меня это не укладывалось.
А Валька между тем выдохся. Скрипнув зубами, он схватил бутылку, с ожесточением опрокинул ее и зло поставил на место, стукнув донышком о столешницу так, что зазвенели тарелки. Подняв на меня тяжелый взгляд, он буркнул:
— Знаешь, Игорек, выпить бы чего еще, а? У тебя не водится?
В заначке у меня лежала бутылка водки, но, подумав, что ему достаточно, я решил это утаить, хотя врать не хотелось.
— Да нет, Валька, я не балуюсь.
Валька мрачно проговорил:
— Плохо… А знаешь что? Пойдем, купим! Есть тут "комок" поблизости?
Заметив мою нерешительность, он поднялся и затормошил меня.
— Пойдем, пойдем. Возьмем чего-нибудь полегче и поэлегантнее. Хочешь шампанского? Ну, ведь по глазам вижу, что хочешь.
Он потянул меня за руку и рассмеялся. И таким беззаботным и легким был его смех, что я засомневался: а он ли это три минуты назад сидел напротив меня с перекошенным от ярости лицом и говорил вещи, от которых у меня мороз шел по коже?
Поддавшись его настроению, я быстро оделся, и мы вышли, стараясь не шуметь в прихожей, чтобы не разбудить маму.
Время приближалось к полуночи. Улицы были тихи и пустынны, и только редкий снежок, искрясь в свете фонарей, мягко ложился на промерзшую землю. Передернув плечами от холода, Валька спросил:
— Далеко? Может, на машине?
— Да нет, через квартал магазинчик есть, он и по ночам работает.
Мы ходко зашагали бок о бок, разбивая каблуками тонкий ледок на вчерашних лужах. Возвращаясь к прежнему разговору, я спросил со страхом и любопытством, ожидая услышать подтверждения и страшась этого:
— Валька, а ты, правда, восемь человек убил?
Он покосился на меня и усмехнулся. Голосом, лишенным всяких признаков хмеля, ответил:
— То, что восемь, правда, а остальное… не думай об этом. Чего спьяну не наболтаешь? Замнем это, Игорек, хорошо? Считай, что я тебе ничего не говорил. Еще не хватало, чтобы что-то между нами стояло.
Я поспешно и энергично кивнул головой, чувствуя фальшь в его словах. Не знаю, поверил ли он мне, но по плечу хлопнул меня совершенно искренне.
— Ну, вот и отлично. Вот уже и "комок".
У освещенного окошечка топтались трое парней, громко обсуждая, что лучше купить. Один, наклонившись и почти просунув голову внутрь, водил глазами по рядам бутылок и что-то неопределенно мычал. Двое других напирали сзади, поторапливая его. Похоже, что длилось это уже довольно долго, потому что вид у продавца, молодого, коротко остриженного парня, был уже достаточно измученным. Он переводил взгляд с одного на другого и нетерпеливо спрашивал:
— Ну, так что вам?
Тот, который протиснулся под решетку головой, промычал, неопределенно ткнув пальцем в батарею бутылок.
— Ммммы… вон ту.
Продавец покосился через плечо.
— "Наполеон"? Денег не хватает.
Парень снова промычал:
— Не-а… вон ту.
Парень за решеткой вполголоса выругался:
— Послушайте, мужики, у вас денег только на "Столичную". Будете брать?
Парень, пьяно икнув, возразил:
— Мы такую не пьем.
Продавец сунул деньги обратно:
— Все, отчаливай. Пьешь, не пьешь — это твои проблемы. Иди, иди, не мешай работать. Вон еще люди стоят.
Парень угрожающе проговорил:
— А ты че хамишь, а? Может, тебе мозги вправить? Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, на чьей территории торгуешь?
Валька, с минуту наблюдавший за этой сценой, подошел к ним вплотную и дернул одного из парней за хлястик плаща. Тот не спеша обернулся, осмотрел невысокого Вальку с ног до головы и лениво процедил:
— Ты че, фуфел, на грубость нарываешься?
Валька скрипнул зубами, но сдержался.
— Вот что, парни. Шли бы вы по домам. Пожалуй, вам уже хватит пить. Это понятно?
Двое других разом обернулись. Я взглянул на их кабаньи морды, и мне стало не по себе. Каждый из них был на голову выше Вальки и вполовину шире меня. Тот, которого Валька дернул за хлястик, подошел к Вальке вплотную, и я услышал такую циничную фразу, от которой даже у меня, — по Валькиной оценке, отъявленного матерщинника, заполыхали щеки, и челюсти свело от злости. А парень, нагло ухмыляясь прямо Вальке в лицо, закончил свою тираду:
— …Так что я понимаю, когда вынимаю. Понял, фуфло вонюч…
