Или девятнадцатилетняя девочка решила покончить жизнь самоубийством, и мама Люба нашла утешительные слова для нее, снова рассказала о сыне и о том, как он любил жизнь и как относился к самоубийству.
Она удивительная, эта мама Люба, добрая и хорошая. Ее материнской любви хватает теперь на каждого, кто к ней тянется.
Когда в семье происходит большое горе, она становится сплоченней, словно бы в нее, эту семью, провели телефон на тот свет. И вокруг семьи, способной перенести такое горе, как у душевного костра, согреваются раненые люди. Пока мы разговаривали с мамой Любой, меня не покидало ощущение, что, еще год назад еле-еле стоящая в вере в Господа нашего Иисуса Христа, эта женщина, перенесшая страшное горе, теперь стала исповедницей веры среди людей, ее окружающих. Потому что Тимур был «таким, как все», и она, его мать, раньше была «такой, как все», а теперь ей под силу нести и свое, и чужое горе. Вера сделала ее сильной.
Вспоминая Пасху Христову, я молюсь об упокоении Тимофея в Царстве Небесном, и об его родителях Тимофее и Любови, да дарует им Господь Своя мирная и премирная благая. Помолись и ты, читающий.
В детстве я считал, что никогда не умру. Мир представлялся мне раем. После заблуждений средних лет я вновь вернулся к этому убеждению.
В детстве я уважал отца за то, что он журналист. Несколько позже я презирал журналистику. Потом я сам стал журналистом, правда, церковным. И что касается убеждений на сегодняшний день, то их четыре:
1. Мы все умрем.
2. Мы все воскреснем.
3. Мы будем судимы за каждое наше дело, слово и помышление.
4. Но мы будем судимы судом любви Христовой.
Если, конечно, за свои двадцать пять тысяч дней жизни успеем принять Христа.
Со смертью я встретился в раннем детстве. Она лежала в виде моего мертвого деда Дмитрия на столе. Уже в том, что дед лежал на столе, было что-то подозрительное, взрослые так обычно не поступали. Он лежал тихо, видно, что не затаился. Были спокойствие и тайна. Я понял, что «умер» означает «тайна».
Когда позже мне приходилось играть с друзьями в войну, то меня часто убивали, и я лежал «мертвый», пытаясь скрыть, что запыхался. Я закрывал глаза и лежал, не шелохнувшись, до тех пор, пока мне не надоедало, потом вставал, прося друзей начать войну сначала.
Несколько раз я видел похороны, и самым главным для меня было увидеть мертвое лицо покойника, потому что в сероватом лице оставались отдых и спокойствие, рождавшие страх и тревогу. Торжественность. Страх и торжественность влекли меня в смерти. Мне не нравились плачущие и траур, мне нравилось, как играл оркестр, всегда надрывно, визгливо, а значит, по-настоящему.
Еще в детстве смерть означала для меня ожидание и растерянность. Вместе со мной в одной комнате жила моя старенькая больная бабушка Зинаида, у которой отнялись ноги, она лежала и часто ходила под себя. Она была моим другом и часто – игрушкой. Мы говорили. Я иногда стирал за ней простыни. Она смешила меня, показывая оставшиеся редкие зубы. Называла меня «хозяином». Молилась по-польски: «Матка Боска, пши ми нас» и спрашивала меня по-французски «кискисе». Я очень любил ее, хоть однажды поставил ей на носу «сливу». Бог через нее научил меня заботиться и понимать, что такое немощь.
Часто ночью я соскакивал с постели, подбирался к бабушкиной постели и слушал – дышит она или нет. Иногда она так мирно спала поутру, что я сидел по нескольку минут в полной уверенности, что она умерла. Тогда меня охватывало, с одной стороны, желание бежать за родителями, чтоб ошарашить их новостью, с другой – я смотрел на ее спокойное лицо и думал, что вот наконец мучения ее окончены и теперь ей по-настоящему хорошо. Я толкал ее, она просыпалась, к моему одновременному разочарованию и успокоению.
Она все время говорила о смерти, ждала ее как утешения и исхода.
– Скоро в Тобольск поедем, – говорила она таинственно. – Скоро в Тобольск поедем.
Но умерла она в мое отсутствие, я уехал в пионерлагерь с братом Игорем. И пока мы там были, умерла бабушка Зина, а дяде Васе, отцу Игоря, дали условный срок за автоаварию. В тот раз смерть явилась мне в виде задернутых черным зеркал. Взрослые сказали, что зеркала завешивают, чтобы душа покойного не испугалась, не увидев себя в зеркале.
Вся эта таинственность, окружающая смерть, стала меня привлекать. Я решил потрогать смерть рукой и начал стрелять по птицам из рогатки. Но один случай показал мне всю отвратительность смерти, ее нелепость и трагизм. Мы с друзьями поймали голубя и повесили его. Птица, всегда такая легкая в небесах, висела на петле из лески и умирала в страшных конвульсиях. Ей стоило только взлететь, и страшный груз тела перестал бы ей давить на шею. Но почему-то ей не приходило это в голову, и она умерла, трепеща своими легкими крыльями. Убийство я возненавидел.
