И добавила, ткнув пальцем себя в лоб:
– Рог даю!
Бывают такие женщины, вроде чужой человек, а с первого взгляда создается впечатление, что знаешь ее давно, и вся подноготная ее жития-бытия – с шелушащейся кожей на ладонях, аллергией на антибиотики и выматывающими приступами мигрени – не составляет для тебя никакой тайны.
Татьяна принадлежит к подобному типу людей. Этакая девушка с лицом средневековой благородной дамы – большой чистый лоб, высокие надбровные дуги, голубые глаза – вроде такая красота, но тут же, досадным контрастом – маленький безвольный рот, упавшие уголки губ, унылый цвет лица.
Она еще молода, и эта неуместная скорбь на ее лице, словно бы свидетельствующая о многочисленных тяготах, как то: муж-неудачник, ленивый, недалекий, обязательно пьющий; свекровь-карга, в пику стиральной машинке кипятящая белье в хлопьях хозяйственного мыла, – ужасная вонь этого варева въелась во все углы квартиры, и ничем ее уже не перебить; двое детей, часто болеющих, крикливых, беспокойных, – вся эта беспросветная жизнь жены мужа-алкоголика и матери двух малолетних детей как будто нависла над ней дамокловым мечом, отметив печатью скорби ее молодое и, в общем, милое лицо.
На самом деле все совсем не так, Татьяна давно и бесповоротно не замужем – с того дня, когда жених Славик ушел к другой, молодой и невообразимо прекрасной: чуть раскосые миндалевидные глаза, трогательно выпирающие ключицы, тонкие кисти рук. Татьяна даже не удивилась Славикову пердимоноклю, потому что отлично его понимала, ведь на фоне разлучницы она выглядела абсолютной квашней – слишком обильная, слишком восторженная, слишком преданная, слишком своя. «Я бы сама, может, от себя ушла, появись такая возможность», – вздохнула на следующее утро она, рассматривая в зеркале свое распухшее от слез и бессонницы лицо.
Зла на бывшего жениха Татьяна не держала и даже скинула в день бракосочетания поздравление: «Будьте счастливы. Всегда!!!» Потом, правда, пожалела о трех восклицательных знаках, что за неуместная восторженность, можно было ограничиться одним восклицанием или вообще точкой, в конце концов, это от нее ушли, а не к ней! Обеспокоенная своей пунктуационной несдержанностью, сообщения от Славика она ждала с замиранием сердца, впрочем, так и не дождалась, ответить молодожен не удосужился, может, закрутился и забыл, а может, просто проигнорировал ее. «Ну и хрен с тобой!» – обиделась Татьяна и впала в анабиоз. Прошли четыре долгих, ничем не примечательных года. Она провела их словно в тумане – как-то жила, что-то ела, где-то работала. Осень, зима, весна, лето, снова осень, снова зима.
Но однажды настал день, когда она выдохнула, вынырнула из убаюкивающей круговерти, оглянулась – и остро заскучала по нормальной жизни. Чтобы муж, дети, дом, семья. Опыт предыдущих отношений ничего радостного не сулил, да и надеяться было не на кого – хороших мужиков уже разобрали, а нехороших нам и задаром не надо, потому Татьяна, махнув рукой на везение, решила взять бразды правления судьбой в свои руки и перейти к решительным действиям.
Решительные действия привели к тому, что однажды она вошла в троллейбус, прямая и, казалось, безразличная, села к окошку: курточка болотного оттенка с неприлично свалявшимся енотовым воротом, легинсы, откровенно обтягивающие круглые колени и уже обвисший крупноватый зад, сумка с аляповатой облупленной застежкой и – но! – нежно-василькового цвета кашемировая кофта, единственная вещь в гардеробе, которую не стыдно надеть. Татьяна бережно стирала ее в теплой воде, обязательно детским шампунем, заворачивала в полотенце, чтобы убрать лишнюю влагу, а потом раскладывала на кухонном столе – сушиться на сквозняке. Кофту эту она приобрела на распродаже за какие-то смешные деньги, и теперь носилась с ней по квартире, от ванной к окну, от окна к шкафу, обкладывала апельсиновыми корками, чтобы моль не попортила, и надевала исключительно в тех случаях, когда нужно было выглядеть достойно. Такая вот унылая, набившая оскомину «невыносимая легкость бытия», к которой приговорены миллионы женщин во всем мире, а в данном конкретном случае Татьяна, невольное олицетворение образа многострадальных жен, – большая, бесформенная, наивная и немного инфантильная, но чрезвычайно добрая, отзывчивая и преданная – до зубовного скрежета мужа, маячившего где-то впереди, пьющего и неопрятного, с могучим храпом по ночам, и это в маленькой двухкомнатной квартире с окнами на Коровинское, допустим, шоссе. Рядом маячила тень свекрови-долгожительницы, съехавшей с ума восьмидесятилетней карги, наотрез отказавшейся помогать с внуками, – питается отдельно, оберегает свою еду как зеницу ока, вплоть до замеров линейкой уровня супа в кастрюле.
