— Да конфеты шоколадные, блин! Он же их с детства ненавидит! Еще в третьем классе на спор с товарищем пять плиток шоколада съел за раз, в больницу забрали. С тех пор он от шоколада подальше держится. Как мы могли их ему отправить? Не было такого.
— Так, так, а можно поподробнее? — ухватился я за эту зацепку, как утопающий за соломинку. — А что дальше?
— Ничего, — опять пожала плечами расстроенная сестренка, — я тогда и не подумала даже. Матери очередной раз плохо стало, она всегда рыдать идет, как письмо от Кольки получит. Я пошла ей валокордин капать, потом по делам ушла. Если бы вы не сказали, я бы даже и не вспомнила…
— Конфеты, значит, — протянул отец… — Ладно, спасибо тебе большое, думаю, на сегодня расспросов хватит. Попробуем тебе помочь. Накормишь незваных гостей?
— Помогайте тогда, — вновь становясь веселой, отозвалась Клава. Она умылась водой из умывальника, висящего на дереве, и вытерлась рукавом кофты. Настроение у нее стало получше. — Чем больше дров, тем лучше. Мы тут надолго. Еще дня два точно пробудем.
Вечер был просто замечательным. Я будто окунулся в беззаботный бардовский мир. Здесь никто не спрашивал, кто ты и откуда, сколько зарабатываешь. Умеешь петь, играть — молодец. Просто помогаешь по хозяйству — тоже отличный парень. Сидя на бревнышке рядом с Клавой, мы все втроем уминали гречневую кашу с тушенкой из железных мисок, пили мутный чай, пахнущий елкой, и активно подпевали исполнителям песен.
Выступали все по очереди — и соло, и парами, и даже целыми семьями с детьми. Были среди бардов как начинающие исполнители, которые выбирались на сцену с огромным волнением и пели дрожащим голосом, так и завсегдатаи фестивалей, которых знали все и бурно приветствовали аплодисментами.
— Тут из «Поющего» человек десять, не меньше, — доверительно сообщила нам Клава, которая, вдоволь поев и выпив горячего чаю, снова стала милой и доброй.
— Откуда? — не понял я.
— Из педагогического, — пояснила Клава. — Его так и называют: «Поющий институт». Там еще Визбор свой «Мадагаскар» написал. Якушева, Ким — все оттуда.
Я понятия не имел, кто все эти люди, однако в бардовской среде, очевидно, они были очень известны. А Якушевой оказалась миловидная дама лет пятидесяти по имени Ада, которая одной из первых на сцене исполнила несколько песен и сорвала бурю аплодисментов.
— Ким мне не очень нравится, — продолжала Клава, — стиль у него какой-то цыганский. — А вот Адочка — очень милая. Она сама попросила Визбора когда-то научить ее на гитаре играть.
К концу вечера я уже научился немножко разбираться в бардовских песнях и даже выучил наизусть несколько куплетов. К слову, оказалось, что барды пели не только простые песенки про солнышко лесное, запах костра и дальние тропы. В песнях нередко поднимались остросоциальные темы, звучали упоминания о «подъездах для начальников», «кабинетах с холуями и секретаршами» и прочем. Пелись эти песни по-другому, тише, что ли, и осторожнее. Оно и неудивительно — вряд ли кто-то хотел, чтобы тексты песен про «пайки цековские» ушли куда-то наверх.
В общежитие я вернулся за пять минут до закрытия. Пришлось даже пробежать пару кварталов, чтобы успеть. Однако переживал я зря. Строгая вахтерша, обычно ругающаяся, когда кто-то опаздывал, только подмигнула мне:
— Что, Матвейка, подружку провожал?
— Ага, — кивнул я, естественно, решил не посвящать милую старушку в подробности. Пусть думает так, как ей хочется.
Вернувшись в комнату, я, едва раздевшись, плюхнулся на кровать и попытался собрать мысли в кучку. Значит, незадачливый пацан Колька не виноват — я был точно в этом уверен. Он просто оказался не в то время не в том месте и сейчас расплачивается за это. А еще нашелся неизвестный доброжелатель, который передает ему сладости в тюрьму… Задача, которую мне предстояло решить, была сложной — мало отмотать время назад, надо еще сделать так, чтобы невиновный был оправдан…
Спал я в ту ночь в общежитии крайне беспокойно — было то душно, то очень холодно, несмотря на то, что за окном стояло лето. И дело даже не в том, что я сменил свое роскошное ложе с ортопедическим матрасом на обычную панцирную кровать сначала в корпусе пионерского лагеря, а затем — в общежитии института. Ну и что, что накрывает меня теперь простенькое колючее одеяло, от которого поутру чешется все тело? Я уже — бывалый «попаданец», не впервые переношусь из одного мира в другой, и к «даунгрейду» мне не привыкать. Надо будет — и в палатке посплю, как барды, не переломлюсь, чай, не неженка, а крепкий взрослый парень. Мой двойник вон даже в армии успел отслужить!
