– Я задал вопрос, принятый? Ты плохо меня слышишь? Как ты посмел покинуть отведенную тебе келью до тех пор, пока за тобой не придут?
– Я… слышу хорошо, Наставник…
Спокойно. Не делать резких движений. Спокойно приблизиться. Еще на шаг. Еще.
– Тогда отвечай, мальчишка!
– Всё дело в том… – Пора!
Ты сам меня учил этому удару, Наставник Найджелл. Прости. У меня не было другого выхода. Надеюсь, когда ты обо всём узнаешь, ты сможешь простить своего неблагодарного ученика. А пока я прислоню тебя к стене… вот так. И возьму твой меч. Мне он сейчас нужнее…
Дверь в конце коридора. Не заперта. Из-под нее пробивается узкий лучик света.
Открылась без скрипа.
Стол, заваленный свитками. Потрескивают в камине поленья, озаряя всё вокруг красноватым колеблющимся светом. К столу придвинуто массивное кресло. В кресле, лицом к окну и спиной к двери – высокий человек. Седая, коротко стриженная голова чуть наклонена, сильные руки расслабленно лежат на подлокотниках. Спит? Рассматривает что-то, лежащее у него на коленях? Мертв?
– Закрой дверь, мальчик. Я уже староват для сквозняков. – Меч в руке мгновенно наливается непомерной тяжестью.
Потные ладони едва удерживают рукоять. Колени противно подрагивают.
Делонг поднимается во весь свой исполинский рост, упирается ладонями в столешницу, наклоняется вперед, разом заполняя собой едва ли не всё свободное пространство в комнате. Бесконечно долго смотрит. Просто смотрит, не отводя тяжелого – куда там мечу! – взгляда холодных зеленых глаз.
– Ты хотел мне что-то сказать?
Проклятие! Я не могу! Два долга, две клятвы обезумевшими, голодными псами рвут меня на части! Нет сил говорить, нет сил поднять меч, нет сил отвести глаза.
– Обернись, мальчик.
В дверях – Наставник Найджелл с чужим мечом в руке. За его спиной – Ренард и Уриэн – оба из числа лучших мечников Братства.
– Взять его!
Я оглох? Умер? Да я ли это? Наставник и Ренард стоят, опустив оружие. И Делонг стоит, всё так же упираясь в стол, словно его длинные пальцы вросли в черное дерево. Один я – на коленях, и ладони мои в чем-то теплом, липком, в свете камина кажущемся черным.
А где Уриэн?
Что за человек лежит рядом со мной, на полу? Расслабленная поза: одна рука согнута, другая – откинута в сторону. Кто-то вздумал лечь спать прямо в кабинете Делонга? А почему на полу? И зачем у него эта темная, неровная полоса на горле? Такая же черная и влажная, как и мои ладони…
– Уйдите оба. Видите: мальчик просто не способен причинить мне вреда.
Голос Делонга доносится откуда-то издалека. И так же издалека перед моими глазами возникают четыре руки. Поднимают лежащего, оставив на полу лишь лужу блестящей черной жидкости и два меча.
Закрывается дверь.
Стены комнаты, стол, кресло, камин, фигура Делонга – всё расплывается, становится нереальным, зыбким, будто сотканным из дыма. Реальны лишь два меча. Блестящий, чистый.
И другой.
Испачканный.
Оскверненный.
– Мальчик! – Кто это?
– Мальчик! Тебе плохо?
Мне? Мне хорошо, великий Делонг. Мне так хорошо! Внутри – там, где совсем недавно полыхал сжигающий всё мое естество огонь – пусто. Должно быть, я умираю. И это тоже хорошо. Не нужно ничего делать. Принимать решение. Смотреть на этот меч.
И ты не смотри на него.
Он алый, Делонг. Совсем как те, что на моих щеках.
Без маски было неуютно. Не просто неудобно, непривычно – неправильно.
О, Четыре! Я не знаю ни где я, ни кто я, и даже того, что со мной будет в следующий момент, – не знаю, а больше всего меня волнует отсутствие маски! Глупой маски из гладкого тонкого серебра с прорезями для глаз и рта. Моего неизменного убежища на протяжении многих лет. Щита. Лица.
Улитка без раковины…
Черепаха без панциря…
Мудрый без маски…
Здесь – я так и не знаю до сих пор, где это «здесь» – тихо и тепло. Нет ветра, дождя, нет снега. Почему же мое обезображенное лицо горит, будто по нему хлещет своей ледяной, колючей плетью буран? Сервус, а ты знаешь почему?
Молчит. Молчит уже несколько часов, словно спит на ходу.
Куда же ты завел меня, Слуга?
…Там, в моей башне, он взял меня за руку… словно сжал кисть ледяными тисками.
– Пора, господин. Нас ждут.
– Кто?
Молчание.
– Где?
Молчание.
– Я должен что-нибудь взять с собой?
– Нет.
– Ну хотя бы оставить записку… – Он посмотрел на меня так… Я не смог выдержать этот взгляд больше пары мгновений.
– Зачем?
В холодном, бесстрастном, безжизненном голосе – недоумение. Я смутился.
– Они… все… будут волноваться… искать…
– Что тебе их глупые волнения? – Я смутился еще больше.
– Но ведь я их Мудрый…
Он жестоко усмехнулся одними уголками губ. Будто оскалился.
– А действия Мудрого не обсуждаются. Мудрый всегда делает то, что должен делать. Ведь так, кажется, повелели Четыре?
Слово «Четыре» в его устах прозвучало утонченным ругательством… нет. Проклятием.
Я не нашел, что ответить.