Несколько дней ожидания и пинок под зад. Остается надеяться, что мое имя не попадет в списки тех, кто вовсе неугоден на дарственной службе, тогда проще будет повеситься, чем продолжать жить. И надо придумать, что делать дальше, а для начала… обрадовать жену, тем более, ноги уже принесли меня к порогу. Порогу, который я переступил, как чужой.
Дома пахло степью. Вернее, тем, что я знал о степи со слов Лодии. Пахло травой, сожженной солнечными лучами, пахло пылью, медленно оседающей на дорогу, оставшуюся за спиной, пахло свободой бескрайних просторов. А над облаком горьковатого, но не освежающего, а останавливающего дыхание аромата плыла музыка.
Я часто слышал, как жена терзает струны своей лютни, и еще чаще просил ее не играть при мне. О нет, она была вполне сносной музыкантшей, на улицах города можно услышать куда большую мерзость, но звуки, вылетающие из-под пальцев Лодии ничего не будили в моей душе. До сегодняшнего дня.
Это непременно должно было стать песней, протяжной, нарастающей по силе с каждым перебором струн, но пока это оставалось мелодией. В ней слышался топот копыт, бряцанье стали и клекот стервятников, кружащих над полем будущей битвы. В ней звенела смертная тоска юного воина, ни разу еще не лишавшего жизни своего противника, вдохновленная буйным воображением и рассказами ветеранов, надрывная, наигранная и в то же время предельно искренняя. Скоро начнется бой, и первыми погибнут фантазии, но их смерть заметят намного позже, чем на орошенную кровью землю упадут тела, бездыханные и еще дышащие…
— Я дома.
Привычные слова показались неуместными, словно захватчики, вторгшиеся в чужую страну.
— Хорошо.
Она ответила, не прекращая играть. Сегодня меня не будут встречать у порога? Мир перевернулся с ног на голову?
Лодия сидела у окна, чуть склонившись над лютней, поглощенная своим занятием так глубоко, что даже спина, казалось, говорила: «Не мешай». Но если раньше это показалось бы робкой просьбой, то теперь мне почудился приказ.
Волосы были небрежно сколоты на затылке длинной шпилькой, из-под которой стекали на спину тремя густыми ручьями, в которые мне вдруг до безумия захотелось погрузить пальцы. Странно, она никогда прежде не носила таких причесок, даже перед сном заплетая тугую косу, словно стыдилась неукротимости своих локонов. И узкие плечи выглядят по-прежнему хрупкими, но вовсе не беззащитными, а дерзко ощетинившимися острыми костями.
— Тебе сегодня никуда не нужно идти?
— Я ждала тебя.
Ни оттенка чувства. Страстностью Лодия не отличалась никогда, но последний раз, когда я разговаривал с ней, голос моей аленны звучал совсем иначе, а теперь кажется, будто все, что трепетало в ее душе, досталось струнам. Или мое воображение просто разыгралось?
— Я мог задерживаться и дольше.
Она кивнула, но не соглашаясь с моими словами, а всего лишь подавая знак, что слышала их.
— Мне нужно кое-что тебе сказать.
Мелодия с видимым неудовольствием умерила свою силу.
— Скоро меня уволят со службы.
Вместо ответа раздался рассеянно-насмешливый перелив.
— И я пока не знаю, чем займусь дальше.
Музыка равнодушно пожала плечами вместо Лодии.
Ничего не понимаю. Ей совсем неинтересно узнать о том, что спустя несколько дней нам придется покинуть дом, оплачиваемый из дарственной казны? Странно. Она цеплялась за столицу руками, ногами и зубами, проявляя удивительное упорство, а теперь спокойно принимает весть, означающую крушение надежд, совместных и каждого из нас по отдельности. Может быть, не спала всю ночь, потому и находится в бесстрастной полудреме?
— Ты понимаешь, о чем я говорю?
Мелодия взлетела и прервалась.
— Да. И мне тоже нужно кое-что тебе сказать.
Провести гребнем требовалось ровно сотню раз в каждом из пяти направлений, чтобы разглаживающая мазь превратила шевелюру любой кудрявости в совершенно прямую и плотную настолько, что та могла бы противостоять даже ураганному ветру. Я делал это каждые три дня, и за столько лет совсем забыл, какого цвета мои волосы на самом деле. Ничего, скоро вспомню. Как и многое другое.
Лодия ушла тем же утром. Надела самое лучшее свое платье, закуталась в зимний плащ, взяла в руки лютню и ушла. Если то, что она рассказывала, соответствовало истине хотя бы наполовину, моей аленне не нужны были вещи из прошлого. В том числе и я.
Соглашение о расторжении временного брака ближе к вечеру принес прыщавый бумагомаратель, отмеченный Медным звеном Цепи единения. Получил мою подпись, привычно спрятал листок в кипе ему подобных, засунул папку под мышку и откланялся, скучно позевывая, а я, закрывая за ничтожным чиновником дверь, понял, что завидую. Не его службе, нагоняющей тоску еще до пробуждения ранним утром, а знаку на его груди.
Если ты в Цепи, ты никогда ее не покинешь. Обреченность на то, чтобы занимать свое место? Да. Но какой бы страшной она ни казалась, все же чувствовать своими плечами чужие как-то… спокойнее.
