Я вовсе не собирался подвергаться опасностям разрушения в таком ненадежном теле, а потому тут же начал выращивать нечто вроде спасательных капсул, чтобы в случае опасности я смог переселиться в другое человеческое тело. Точнее — сделать новое человеческое тело своим. Для меня не существовало препятствий.
Но, как бы то ни было, происходящее виделось мне увлекательной игрой. Весело было одновременно обходить свою долину, достопочтенно и с достоинством волнообразно перебирая щупальцами, и смотреть на другом конце океана на свои шагающие ноги, странно сгибающиеся в коленях, неловко утопающие в песке пляжа. Или с аппетитом склевывать вкусную еду, только что добытое свежее мясо, а в то же самое время жевать что-то зубами, нечто специально подогретое на огне, непонятно даже из чего приготовленное. Или отгонять храбрых до наглости касаток от долины, выстреливая в них пучком ужаса, как чернилами из чернильного мешка, и одновременно с этим, где-то вдали, в другом мире, издавать человеческим горлом звуки — разговаривать. Странный способ передавать мысли словами очень меня поначалу смешил. Раз за разом я проговаривал одно и то же слово, так и сяк пробуя его на вкус, ворочая на языке, по-разному сравнивая с тем понятием, которое оно обозначало — и почти никогда не находил связи с реальностью. А между тем человеческий мир весь был насыщен и пропитан словами, всё в этом мире было, так или иначе, названо людьми, а очень часто имело и по нескольку имён. И я просто принял все эти имена, слова, названия и звуки, а заодно уж и вовсе абстрактные понятия, числа, номера, часы, минуты, секунды. Но внутри себя самого старался от них воздерживаться.
Только очень наивный человек может рассчитывать бесследно затеряться в настоящем большом городе. Однако только в по-настоящему большом городе и можно затеряться. И я постарался, как мог. На окраине города я выскочил из машины и ушёл в квартал полуразрушенных незаселённых домов. Избегая тупиков, стараясь не приближаться к группкам бродяг, я быстро прошёл квартал насквозь. И растворился в однообразье новостроек. Разумеется, за мной оставался след, который можно было найти. И я был уверен, что найдут. Неизбежно предстояло измениться, не меняясь и спрятаться, не прячась. Другого выхода я придумать не мог.
Он внешне совершенно походил на меня до моего океанского отпуска: простоватый, мешковатый, несуразно задумчивый, круглые очки, а без очков — прищуренные глаза, средний рост, полнота, одышка на лестнице уже со второго этажа, высокий в залысинах лоб, капельки пота на лице. Про таких, как мы, датская королева Гертруда сказала: «Толст и одышлив…» Мы с ним походили на Гамлета. Образ — подарок человеческой памяти. Гамлет тоже надевал очки, если что-то читал. И потел, если действовал. Из-за внешней схожести со мной я его и выбрал. Нас с ним можно было бы принять за братьев, если поставить рядом. Но я не собирался вставать рядом, наоборот, я сделал всё, чтобы никогда не встать с ним рядом. И никогда не стоять ни в каком ряду.
Отделение сберегательного банка располагалось в середине жилого квартала. Сюда приходили каждый день сотни людей со всего окрестного жилого микрорайона. Я сидел на лавочке у входа в банк и ждал человека похожего на меня. Сюда все ходили со своими паспортами, а мне очень был нужен новый паспорт. Меня искали и хотели убить. Если бы я поселился в гостинице по своему паспорту, или хотя бы просто купил железнодорожный билет, уже через пять минут пришли бы меня убивать. И вот я искал новый паспорт под себя. Только очень наивный человек мог надеяться успешно скрываться без документов в настоящем большом городе — одних денег для этого явно недостаточно.
Он пришёл вечером второго дня, я сразу узнал в нём второго себя — себя по документам. Расчетливая частица настоящего меня одобрила мой выбор, именно этого одобрения я только и ждал. Дальше всё пошло легко и просто. На улице я приставил пистолет к его спине, велел не шуметь и делать, что прикажу, и повёл его в его собственную квартиру, неподалёку. Он совсем не сопротивлялся, не пытался звать на помощь, только потел и боялся. Страх расходился от него тёплыми волнами и вызывал тошноту даже у меня, шагающего рядом. Он сначала думал, что я собираюсь его убить, то есть упорно не хотел принимать никакой другой версии развития событий. И только когда мы оказались в его подъезде, в его лифте, что-то вроде удивления расплылось в нём. Слишком странным показалось ему что-то в предполагаемом месте казни.
Он далеко не сразу попал ключом в замочную скважину. В квартире — весьма скромной квартире — никого не было, я знал это из его мыслей. Но он вдруг начал удивляться тому, что я ничего не спрашиваю у него, действуя так, как будто мне давно известны все подробности его жизни. Знакомые стены и привычная обстановка сделали его чуточку уверенней, он почти созрел для переговоров. Он даже осмелился первым заговорить, задать простой, но не дающий ему дышать вопрос:
— Вы меня убьёте?
