И славно поохотился там на охранников. Они оказались опасной добычей. Если бы я хоть чуть промедлил в ответственный момент, меня пристрелили бы. Но человеческое тело на удивление хорошо справилось. И оружие я выбрал правильно — ножи. Ничто другое не сгодилось бы. И запаха опасности охранники не учуяли — я старался излучать самые невинные запахи. Хорошо, что настоящий хищник в моём теле умел просчитывать поведение даже самой опасной добычи. Отрезанная голова охранника очень красиво ударилась о стену. Я начинал проникаться человеческой эстетикой.
А в то же самое время в своей долине в океане я охотился. В тот момент, когда моё человеческое тело резало шеи врагам, я бросался из засады на большую вкусную рыбу. Когда на суше я ехал в трамвае с добытым мешком денег, в океане я с аппетитом ел.
И всё было хорошо просто замечательно до тех пор, пока я не увидел свей мыслью морского змея, вновь нашедшего меня, на этот раз — в моей долине. Кольнула тревога. Человек в трамвае очнулся от вялой задумчивости и беспокойно посмотрел вокруг.
Противореча следованию Пути, человек порождает скверну и зло.
Негуманный человек губит других. Поэтому всегда существует Палач.
Город, признавший во мне хищника, холодно ластился и предоставлял всё необходимое: пыльные кровати отелей, если я хотел спать; пищу ресторанов и кафе, если я хотел есть; метро или такси для передвижения; любую одежду для тела; проституток для секса. Но если бы я хоть ненадолго ослабел, не имел бы сил добыть деньги или отложил уставшее оружие, город тут же выплюнул бы меня, как обглоданную кость, в кучу отбросов. Город — всего лишь равнодушная охотничья территория.
Город с готовностью избавился бы от меня, поскорей отправив на одном из своих самолётов на берег далёкого тёплого океана, туда, где среди обнажившихся в отлив камней будут смотреть из воды глаза доброго хищника с квадратными зрачками. Да и я без сожаления попрощался бы с городом — мои мечты легко омывались тропическими волнами где-то на оранжевых песчаных берегах. Но я не хотел лететь.
В самом солидном туристическом бюро путешествий молодая беременная женщина-менеджер встретила меня вначале недружелюбно. Трёхмесячный плод эгоистично мучил её токсикозом и болезненно обострял чувства. Любые самцы и их запахи остро её нервировали. Я, испытывая к ней что-то вроде понимания, постарался совсем не пахнуть, весь аккуратно подобрался. Взамен у меня благополучно приняли документы на оформление выезда, нашли и заказали билеты на круизный лайнер, каким я мог уплыть в океан, стиравший волнами все следы с песка.
— Вы точно хотите отправиться морским путём?
— Да.
Пусть волны лижут высокие борта во всё время моего пути.
Я всё оплатил вперёд и наличными, обойдя возможные силки человеческих условностей.
Напоследок беременная даже растянула губы в подобие улыбки:
— Через две недели отправление корабля по нужному вам маршруту. Всё будет готово.
Так улыбнулся в душе город, радуясь нашему скорому расставанию. При всём безразличии ко всему происходящему ему без меня жилось всё-таки спокойней.
Но ещё две недели городу предстояло оставаться моей охотничьей территорией, и он покорно ложился предо мной твёрдым животом мостовых кверху. Я милостиво принимал выражения покорности.
Каждый вечер я доезжал последним поездом до любой конечной станции метро, а потом брёл по ночным улицам к центру города с полностью открытыми порами чувств, впитывая запахи и звуки городской ночи не хуже, чем сама ночь, погружаясь в реальность, как в бодрящую воду. Я слышал, как скребутся крысиные коготки у помоек, слышал прерывистое дыхание занимающихся сексом в подворотнях, слышал стоны наркоманов вгонявших себе дозу на лестничных пролётах, похожих на пещеры — я слышал всё. Я чуял вони нечистот и ароматы дорогих изысканных духов, удивляясь родственной близости этих запахов, я улавливал все оттенки человеческих потов, от страсти до страха, я нюхал волны возбуждения и прострации — я обонял всё. Я ловил волны от резко хлопнувшей двери, резкие колебания от чей-то лихорадочной спешки, рассекание воздуха от падающего с пятиэтажной высоты тела самоубийцы — я осязал всё.
Я прислушивался к человеческим мыслям, кое-где порхавшим бледными бабочками. На свет ночных клубов и заведений они слетались густо, роями, и тревожно проскакивали тёмные переулки, состоящие, казалось, из одних чёрных теней.
В омутах тех теней я вылавливал патроны для своих пистолетов, чтобы гуманно снова их отпустить, используя присущее пулям стремление к полёту. Я специально выбирал ночную дорогу поглуше. В закоулках и на пустырях, там, где мои шаги одиноко отражались от стен, чьи-то злобные мыслишки скалили вампирские зубки и бросались на меня, надеясь на свои стволы и лезвия.
