Зверь полностью

—        Не было ли у вас впечатления, что показания членов семьи были ему неприятны?

—     Нет. Именно ими, как мне показалось, он меньше всего интересовался.

—     Он давно уже знает, чего можно ждать от своей семьи. Помню, как мой преподаватель гражданского права, тонкий психолог, говорил: «Самая стойкая нена­висть та, которая рождается в детстве».

—       Не будет нескромностью, дорогой мэтр, узнать ваше мнение обо всех этих свидетелях?

—      Действительно, это было бы нескромностью, до­рогой директор... А если бы я задал вам тот же самый вопрос?

—     Я был бы в затруднении — некоторые свидетель­ства убийственны... Факты... Доказательства, хотя бы те же самые отпечатки пальцев по всей каюте. Но, не­смотря на все это и на формальное признание вины Жаком Вотье, я продолжаю упорно верить, что ваш клиент невиновен.

—     Как вы это понимаете: «невиновен»?

—       Я хочу сказать, что у него была веская причина для убийства...

—      Я тоже так думаю, дорогой директор и перевод­чик. К сожалению, с правовой точки зрения убийство всегда незаконно.

Впервые с начала процесса Виктор Дельо, торопли­во нацарапавший несколько слов на клочке бумаги, ка­залось, заинтересовался своей молодой соседкой:

—       Дорогая Даниель, вам придется воспользоваться этим перерывом, чтобы сбегать на почту и отправить телеграмму в Нью-Йорк. Сможете разобрать мой по­черк? Побыстрее, вы успеете вернуться как раз к про­должению процесса.

Выходя из зала, девушка успела заметить, как ее старый друг примостился на краю скамьи, полуприкрыв глаза и слегка запрокинув голову,— это была его обыч­ная поза, когда он задумывался. Вдруг Виктор Дельо открыл глаза и неожиданно обратился к наблюдавшему за ним соседу:

—      Дорогой директор, что бы вы сказали, если бы я стал утверждать, что «невиновен» означает для меня «невинный»?

—     Не понимаю.

—    Поясню: Жак Вотье не убивал этого Джона Белла.

—        Боюсь, дорогой мэтр, что вам тяжело будет с присяжными... Это было бы возможно доказать только в одном случае — если бы вы им представили истин­ного убийцу.

—      Все для этого сделаю,— спокойно и твердо отве­тил Дельо,— Но очень многое будет зависеть от ответа на телеграмму, которую я только что отправил в Нью- Йорк.

Даниель в это время бежала на почту. Текст теле­граммы, составленной по-английски, был для нее непо­нятен и не имел значения. Сейчас ее воображение боль­ше всего занимала произнесенная генеральным адвока­том фраза: «Все продумано, все рассчитано в его пове­дении: чем больше будет казаться, что он не понимает происходящего, что он бесчувственный зверь, тем боль­ше у него шансов на снисходительное отношение со стороны присяжных». Но ведь это в точности совпада­ло с мнением самого Дельо! Разве он не говорил и не повторял ей, Даниель, что под обманчивой внешностью его странного клиента скрывался замечательный ум? Мнения обвинителя и защитника не совпадали только в одном: последний, в противоположность генеральному адвокату Бертье, справедливо или несправедливо счи­тал, что это не лучший способ защиты. У девушки не было никакого сомнения: Виктор Дельо сделает невоз­можное, чтобы заставить Вотье заговорить и показать свое истинное лицо. Удастся ли ему это? Несомненно, этот несчастный очень умен. Но в таком случае он не зверь, как с ужасом думают все присутствующие. «Зверь» начинал очень интересовать Даниель...

А что означал этот нечеловеческий крик, который вырвался у несчастного, когда один из его лучших дру­зей по институту обвинил Вотье в попытке убийства, со­вершенной несколькими годами ранее? Это был не только крик бессильной ярости, иначе у присутствую­щих не пошел бы мороз по коже. И сама Даниель так не содрогнулась бы — было в этом крике еще и отчаяние от непереносимого нравственного страдания. А как только «зверь» начал страдать, она стала его жалеть...

Быстро отправив телеграмму, девушка заняла свое место рядом со старым другом как раз в тот момент, когда вызвали первого свидетеля со стороны защиты. Это была пятидесятилетняя, еще стройная женщина в элегантном черном костюме.

—     Мадам,— обратился к ней председатель,— как бы ни тяжело вам было находиться здесь, суд просит вас собраться с силами и рассказать все, что вы знаете о своем сыне. Вы не можете не знать, мадам, что сви­детельство матери имеет первостепенное значение.

—     Я знаю, господин председатель,— ответила Симо­на Вотье дрожащим от волнения голосом.

—     Суд слушает вас...