Кот вздохнул, яростно потирая спинку носа. Снова злился.
А мне очень хотелось сказать, что любая женщина имеет право на личную жизнь. Когда сын давно уже вырос, а мужа никто не вернет.
Еще несколько дней назад я наверное так бы и сделала. Но время, проведенное в этой новой действительности научило меня самому главному: очевидное может всегда оказаться невероятным, немыслимым совершенно.
И я промолчала, поймав на себе мимолетный, но благодарный взгляд мужа Он все понял и оценил.
— Ты мне ничего не сказала. Почему? — едва слышные его слова тихо давили.
— Он просил…
— Кто? Кто этот прекрасный мужчина, просьбу которого ты поставила выше своей жизни и безопасности? О моей я уже даже не вспоминаю.
Она лишь отрицательно покачала головой глотая слезы.
Марк вздохнул.
— Я поклялся тебя защищать. И даже не могу сейчас психануть, все бросить и хлопнув дверью уйти. А у меня вас теперь двое. Предлагаешь выбирать?
— Ты… зря так о нем. — Тихо в ответ прошептала. — Или думаешь, меня и полюбить уже больше нельзя? — с вызовом голову подняла, все еще слезы глотая.
— Запрещенный прием, ты же знаешь. — Марк зло прищурился и головой покачал. — Значит так. Собирайся. Я позвоню Глебу, скажу что ты, гуляла по пристаням яхтклуба и ногу сломала. А я тебя забираю, пусть студентов пришлет пока.
— Я с тобой не поеду! — губы сжала упрямо и спинку носа потерла в точности, как ее сын.
— Мама, послушай! — он рыкнул, словно рассерженный лев. Я рефлекторно руку ему положила на колено, поглаживая успокаивающе. И ощутила, как мужчина крупно дрожал.
Свекровь моя вздрогнула, громко всхлипнув.
Марк тут же взял себя в руки, продолжив уже почти нежно:
— Хорошо, не со мной. Я звоню Максу и он лично сопровождает тебя в нужное место. Домик, деревня, коровки, молочко.
Она удивленно воззрилась на сына.
— Но…
— Ты совершенно не слышишь меня. Мама. Меньше всего в этой жизни мне хотелось бы видеть тебя, терзаемую его тенью. А она это сделает, понимаешь?
— Ты все носишься с этой татуировкой! Марк, я не верю! — она подскочила и как-то сразу на крик сорвалась.
Кот отпрянул.
— Я ее видела. И при мне та… субстанция, что осталась от вашего мужа, истязала вашего сына. Сначала сломала обе руки. Потом выбила плечи, подвесив его, как на дыбе, и хладнокровно выковыривала зубы. Все. Ломала челюсти, нос. От лица не осталось вообще ничего. Ломала ребра, била прицельно в пах, убивала, терзала. Я умирать буду, вспомню. Верите?
Меня трясло крупной дрожью. Шепот мой превратился в какой-то жалкий свист. Кот порывисто сгреб меня, одним движением перенося на колени, целуя в висок, обнимая, шепча прямо на ухо: “Прости, кошка, прости!”
Да, именно там и тогда из мышонка и родилась очень зубастая кошка.
Я.
Наталья Николаевна сидела, мертвенно побледневшая, глаза распахнув, сжав кулаки.
—Я… не знала. — только это она и смогла прошептать.
— И не узнала бы никогда. Если бы не, как ты выразилась “татуировка”. — Кот поморщился. — Ма. Ты помнишь отца таким, каким он и был. То, что осталось теперь, больше к нему не относится. Но сопротивляться ему ты не сможешь. Я не смог, в этом вся и загвоздка. Все, девочки. Время на лирику у нас вышло. Люсь, мыться идем с тобой вместе. Ма, двери никому не открывать. Слышишь? Вообще никому.
Быстро встал, уже проходя мимо плиты подхватил совершенно остывший кусок аппетитного мяса, прихватил меня за руку и поволок почему-то к окну.
На мать оглянулся и через него просто… вышел. И дальше пошел, как ни в чем не бывало. Я шлепала рядом, ощущая себя Гарри Поттером, снова прошедшим через вполне так себе толстую и прочную стену. Никогда не привыкну. Наверное.
Летний душ представлял собой маленький домик с огромной бочкой на крыше, выкрашенной в угольно-черный цвет. Без окон, зато со стеклянной дверью, похожей на балконную, смотрящейся очень комично на фоне дощатых стен, выкрашенных в голубой.
Меня туда решительно очень втащили, в ультимативной форме раздели (хотя, было бы что там снимать!) и категорически начали мыть. Я не сопротивлялась, женским сердцем своим понимая: — ему это нужно сейчас. Прикасаться ко мне, гладить, трогать, дышать, успокаиваясь. Ну… мысленно. В остальных местах он скорей напрягался, очень явно и твердо.
Не снимая с себя брюк и пиджака, лишь разувшись, Марк стоял вместе со мной под струями теплой воды, и в третий раз уже яростно совершенно намыливал.
Бутылка с гелем для душа опустела стремительно, мочалкой служили мужские ладони, горячие и шершавые. Методично и отстраненно они двигались по моему телу, гладили, медленно очень скользя, массировали, не пропуская ни складочки, ни одной выпуклости. Будь я даже грязная, как свинья, меня бы уже точно отмыли.
— Коть… — тихо его позвала. — Ты бы разделся. Я тоже хочу тебя… мыть.
Прорычал в ответ нечто нечлено раздельное, головой покачал и продолжил.
Настойчиво. Хладнокровно. Только я знала, какая пучина бушует сейчас моем самом лучшем во всем этом мире мужчине.
Я поймала ладонь его, поцеловала, выслушав очередной приступ кошачьего взрыка. И взялась за полы мокрого пиджака.
