Пробравшись по узкой тропинке сквозь полосу кустарника, я вышел к небольшому пруду с серой водой, бесстрастно отражавшей такое же серое небо. Но это был не тот пруд, у которого я сидел совсем недавно… и так давно… Здесь у самого берега стояла чуть покосившаяся деревянная беседка остроконечная крыша на рассохшихся, покрытых трещинами резных столбах, широкая скамейка, идущая полукругом, с высокой, тоже резной, спинкой, деревянный стол; со столбов свисали желтоватые усы каких-то вьющихся растений. Кусты и деревья, окружавшие пруд, ограничивали поле зрения, и можно было без труда представить, что ты находишься в лесной глухомани, вдали от нуль-портов, городов и людей. Я вошел в беседку, сел на жесткую скамью, вынул из кармана аудиту и попытался включить ее. Эта несложная операция не сразу мне удалась, потому что у меня дрожали руки.
Некоторое время из аудиты не доносилось ни звука, словно она была пустой, а потом я услышал голос Славии. Она говорила прерывисто, с трудом, как будто ей не хватало воздуха, как будто она обращалась ко мне с самой высокой вершины Северных гор, протыкающей облака. Я и сам чувствовал себя, как на вершине, где нечем дышать. Сердце болезненно сжималось, пруд казался слепым глазом злого великана, а небо, чуть ли не притискиваясь к земле, проливало невидимый серый дождь обреченности…
«Лео, мой милый Лео, мой любимый Лео, — тихо звучал трепещущий голос Славии, готовый прерваться в любое мгновение, — я не знаю, что творится со мной… Я не знаю, почему я такая, чем заслужила такое существование, в чем виновата… Я почти не помню прошлое, только какие-то отдельные картины… и даже не уверена, относятся ли они ко мне или же я вспоминаю чьи-то чужие жизни… Я слишком долго и часто думала об этом, и теперь совсем запуталась… Лео, любимый, ты не можешь представить, как мне бывает страшно… Какие-то окровавленные лица — откуда они, из чьих они снов?.. И почему при этом всегда присутствую я? Ведь я не могла быть там, в тех местах, в тех временах! Я не могла жить сотни лет назад — так откуда же все это, чьи грехи обрушились на меня? Но я действительно не меняюсь, Лео! Я плохо помню себя, но все-таки помню… Я всегда помню себя такой же, как теперь… Я не меняюсь, Лео, я словно выброшена из времени! Чьи-то грехи на мне — грехи моих предыдущих воплощений?.. Сначала я часто думала об этом, а потом стала бояться думать… потому что, кажется, догадываюсь, в чем причина… Я боялась думать, и только сейчас… Это неотвратимо, Лео, я не в силах сопротивляться… Только один раз мне удалось поступить наперекор… сегодня… Это все, что я смогла…»
Голос Славии умолк. Я чувствовал, что окоченел и не могу пошевелиться. Невидимые льды со всех сторон наползали на меня. Серая вода в пруду превратилась в лед, и пруд был не прудом, а ледяным озером Коцит, девятым кругом Ада, и я осужден был всю оставшуюся вечность провести в окоченении на его берегу…
«Я знаю, Лео, почему люди оказались разбросанными по другим мирам. Теперь она говорила быстрее, словно кто-то подгонял ее… или она сама подгоняла себя, чтобы успеть сказать мне о многом. — Так было задумано, Лео. Рассеять по далеким пространствам и ждать… Ждать, когда возьмет верх темная сторона сущности человеческой…»
И вновь — бесконечно долгое молчание. И вновь — невесомый, уходящий безвозвратно голос:
«Боюсь снов, Лео, боюсь снов! Во сне я не принадлежу самой себе, не могу сопротивляться… Во сне кто-то указывает мне, что я должна делать… и я догадываюсь, кто это… Я пробовала не подчиняться, Лео, я пробовала! Но наутро превращалась в кусок железа, который притягивается магнитом. Кусок железа может мыслить, может сопротивляться, но не в состоянии разорвать связь между собой и магнитом — как человек не может не дышать… И я покорно пускалась в путь по мирам, я находила тех, кого мне нужно было найти, я что-то передавала им или они что-то передавали мне… Это забывается, быстро забывается, остаются какие-то обрывки… Я знаю: те, с кем мне велено было встретиться, такие же, как я, Лео! Такие же покорные куски железа… И сейчас меня тянет, Лео… Я знаю куда…»
Она заговорила еще более торопливо, повысив голос и обрывая фразы чуть ли не на полуслове. Я слушал ее, укрывшись в недосягаемой глубине собственного огромного, совершенно окоченевшего тела.