В другом договоре, заключенном патером Лоисом Гофриди, было написано: «Я, патер Лоис, отрекаюсь от всех и каждого духовных и телесных благ, какие мне могли бы быть даны и ниспосланы от Бога, от Девы и от всех святых, а в особенности от моего покровителя Иоанна Крестителя, и от святых апостолов Петра и Павла, и от святого Франциска. Тебе же, Люцифер, которого я вижу и лицезрею перед собой, я отдаю себя со всеми добрыми делами, которые я буду творить, за исключением благодати Святых Тайн, из сострадания к тем, кому я буду их преподавать, и ради этого я все это подписываю и свидетельствую». Дьявол, со своей стороны, тоже подписал обязательство перед патером Лоисом: «Я, Люцифер, обещаю под моей подписью тебе, господину патеру Лоису Гофриди, дать силу и могущество околдовывать дуновением уст всех женщин и девиц, каких ты пожелаешь, в чем и подписываюсь. Люцифер».
Патера тянуло к женщинам. Славия когда-то пожелала оставаться молодой — пять, восемь или десять сотен лет, до окончания срока действия договора. Взамен она обязалась быть послушным орудием врага рода человеческого… И сколько еще их было таких, продавших душу Дьяволу?..
Я продолжал смотреть на экран, но уже не видел его. Я вниз головой летел в черную бездну, я барахтался в бескрайней трясине, я был распластан посреди угрюмой пустыни, и прямо на меня валилась сорвавшаяся с небес Луна…
«Не паникуй, Лео, — сказал я себе и, сконцентрировав всю свою волю, остановил падающую Луну. — Разве это единственный вариант? Разве невозможны другие толкования, без привлечения потусторонних сил? Хорошенько подумай, Лео».
Я положил руки на стол, опустил на них голову и закрыл глаза. Мрак, густой безнадежный мрак колыхался под моими веками, мрак просачивался в глубины моего существа, растворял меня, и я не в силах был вырваться из беспощадных объятий этого мрака. Мрак переливался в тишину, тишина обволакивала все вокруг; мрачная тишина и беззвучный мрак, подхватив высохшую скорлупу моего «я», медленно струились к обрыву, под которым распростерлось безграничное ничто, непобедимое небытие, дающее единственный ответ на все вопросы, единственный ответ, заключающийся в отсутствии ответа…
— К тебе можно, Лео?
Голос Стана вырос плотиной на пути скорбного потока, голос Стана нарушил тишину и светлой точкой вспыхнул во мраке.
Он подошел к креслу и остановился за моей спиной. Я сидел, не в силах поднять тяжелую голову, а он, вероятно, читал то, что выудил Валентин в информационном океане, порожденном человечеством.
— Околдовывать дуновением уст всех женщин и девиц, каких ты пожелаешь, в чем и подписываюсь, — медленно прочитал он. — Люцифер… Лео, по-моему, ты свернул не на ту дорогу. Там проезд закрыт.
Я, пересилив себя, выпрямился в кресле, открыл дверцу стола и вынул аудиту Славии.
— Вот, послушай. — Я протянул аудиту Стану. — Это запись, которую я забрал на Журавлиной Стае.
Он взял аудиту и молча направился к двери.
— Можешь здесь, — остановил я его.
Стан устроился в кресле в углу кабинета, а я вновь уронил голову на руки. И голос Славии зазвучал в моем жилище, вновь зазвучал в моем жилище… Я слушал голос Славии, я слушал слова, которые навеки впечатались в мою память, и мне хотелось закричать от бессилия.
«Прощай, Лео… Больше не могу… Иду… Прощай…»
И ушла. На карниз над ущельем, в пустоту, в небытие. Ушла — из жизни…
Голос Славии умолк. Навсегда умолк. Стан ничего не говорил, и я вновь оторвал голову от стола и взглянул на него. Стан задумчиво потирал подбородок.
— Что скажешь? — спросил я его. — В чем и подписываюсь, Люцифер.
— Ну почему же именно Люцифер? — медленно, размышляя, ответил Стан. Это крайность, Лео. Возможно и более реалистическое толкование.
— Попробуй, — предложил я. — Ну, например?
— Например, — задумчиво протянул Стан. — Например, направленное телепатическое воздействие. Возможно, мы имеем дело с мощным телепатом. Возможно, кому-то удалось создать генератор дистанционного внушения. В любом случае, объяснение надо искать по эту сторону реальности.
— Наверное, ты прав, — согласился я. — Просто я исхожу из самого худшего предположения.
Стан кивнул:
— Понимаю, Лео. Готовься к худшему, тогда впоследствии будет легче. Ничего, разыщем этого Ковача и выясним, что к чему. Не исключено, что мы опять столкнемся с чем-то ранее неизвестным… вроде этих мыслеобразов.
— Наверное, ты прав, — повторил я. — Хочется верить, что ты прав, Стан. Потому что если ты ошибаешься и здесь замешано вот это, — я показал на экран, — то, боюсь, нам просто не справиться…
— Лео, не раскисай. Понимаю, тебе тяжело… Но тут уж ничего не поделать. Извини, не умею утешать. Это судьба, Лео, все ведь уже предначертано. Нам суждено принимать удары и терпеть — изменить-то мы все равно ничего не можем. Согласен?
— Трудно терпеть, Стан, — с усилием произнес я. — Очень трудно.
Мы сидели в моем кабинете, переполненном тишиной, и на экране застыли строки, повествующие о злейшем враге рода человеческого: