Получеловеческий сон-кошмар прорвался ко мне той ночью. Мне снилось, как толстая, упругая, непобедимая сеть поймала меня в океане и надёжно опутала. Я напрягал в неимоверном усилии все мышцы тела, каждую жилку, чтобы освободиться — но был бессилен. Настолько бессилен, что рычал и плакал от унижения.
Мне было не понять, в каком я теле, морского хищника или человека, щупальца у меня или конечности. Незаметно сеть пропала, но я не стал свободен. Всё моё тело, каждая моя рука, нога — или каждое щупальце — оказались зажаты в клешнях или частозубых, как пилы, пастях. Я изумился, когда увидел, что сухие, как палки, ноги с пучками рыженьких реденьких волосков, заканчивающиеся широкими клешнями, закусившими мои члены, растут из меня же. И извивающиеся толстые чёрные шеи с гладкими безглазыми головками, уснащённые капканными щелями широких зубчатых ртов — шеи тоже росли из меня, а шилозубые головки впивались в моё тело, почти в основания своих же чёрных шей.
Я всё видел, всё понимал, но не мог ничего изменить. Я не слушался самого себя. «Отпусти», — хрипел я, но в ответ клешни и зубы только крепче сжимались и вгрызались. Местами красная, а местами зелёная кровь сочилась из меня. Я слабел. Я сам себя губил…
Полупроснувшись, я вынул себя из кошмара. Сон растворился. Подушка липла к щеке тёплой сыростью от пота, а может и от слёз.
Слегка рыжие от ржавчины струи душа кололи меня. А где-то далеко, далеко, за облезлой дверью гостиничного номера, за границей города, за равнинами и горами, далеко, но достижимо, плескались океанские волны и маняще пахли йодом и солью. В том океане бессильно бесилась и скрежетала зубками, ломая острые зубные кончики, ненужная ассоциация — рыбка-смерть.
На улице неожиданный солнечный свет заставил меня прищуриться. Город снова лёг предо мной наследственной охотничьей территорией. Где-то в этом городе бродила сухопутная смерть: костлявая, в чёрном капюшоне, с кривым лезвием на древке, улыбчивая и равнодушная ко мне.
В эти два дня я собирался просто отсидеться. Затаиться. Если получится. Я знал, я чувствовал — облава сужается. По моим следам шло слишком много всяких загонщиков, и служба безопасности компании уже не играла главной роли в облаве. Когда преследователей слишком много, их количество переходит в качество смертельной угрозы. От мелких хищничков ещё можно было отбиться, запутать следы, повернуться лицом к лицу и передушить. Но против цепных псов закона, верных слуг государства, вооружённых автоматами, гранатами, дымовыми шашками и одетых в бронежилеты, никаких шансов не существовало. Во-первых, они были неистребимы — на место убитого тут же вставало двое свежих. И, во-вторых, их сила заключалась в полном равнодушии ко мне и моей судьбе — они от меня ничего не хотели, им просто приказали взять меня. Невозможно долго противостоять тем, для кого загнать и убить — систематическая работа.
Так, как-то незаметно, плавно, исподволь, неизбежно, естественно я увидел, понял, слился с правдой — единственной правдой оставшейся мне жизни. Единственной сутью. Я — хищник. Тот же, с золотистыми глазами. Заблудившийся в человеческом существовании. Заплутавший в сумасшествии, похожем на реальность, или в реальности, смахивающей на сумасшествие. И осталось того существования совсем немного. Последние недопитые капли.
Через неделю моего дачного житья на суше первый из нападающих морских змеев приблизился к моей океанской долине и изготовился к атаке. С зеленоватой досадой я потрогал пока недостаточно отросшие боевые гребни. Приходилось выходить на битву с тем, что есть.
Когда мой прирученный морской змей разворачивался по моей команде над долиной, я сел на его лоб небольшой гривастой шапочкой-шлемиком. И мы со змеем понеслись на бой с бешеной скоростью. Если бы я не вцепился всеми тысячами своих присосок, меня смыло бы гудящими встречными потоками. Тяжело дышалось — вода слишком уж давила в жабры.
Оба змея бесстрашно и бездумно сближались лоб в лоб, будто вознамерились столкнуться мордами, испытать крепость черепов в кувалдном таранном ударе. Но я не собирался ничего испытывать: мой змей только вёз меня, как верный конь хозяина. В мои планы не входило терять коня.
В последний миг, когда казалось, ещё по два раза стукнут сердца — и затрещат змеиные кости, я заставил своего змея слегка поднырнуть и уйти от столкновения, проплыть под брюхом нападающего, почти проскрести это брюхо своей спиной и мной на голове.
Мой макушечный костяной гребень вмиг вспорол грудь и живот враждебного змея. Резать змеиную плоть оказалось невероятно тяжело: из-под присосок выжималась кровь, я думал меня, порвёт, так туго вскрывались слои твёрдых змеиных мышц. Но меня не порвало, только потом болело всё тело, каждый клочок. А сзади густыми клубами растворялась в воде вражья кровь. Нападавший змей был обречён. Он и сам это, видно, чуял, а потому перестал спешить, вяло шевелился, странно ухал и выл, опустошая лёгкие, выплёвывая кровавый воздух, который ему больше никогда бы уже не понадобился.
