И уж точно эта вечеринка не имела ничего общего с легендарными гулянками Джерри Тафта. А о них слыхали все ребята Пэнтауна. Я питала надежду попасть на одну из них, но Джерри ушел в армию до того, как я стала достаточно взрослой, чтобы принимать участие в таких кутежах. Неделю назад Джерри приезжал домой при странных обстоятельствах. Но я ни разу с ним не пересеклась, а Бренда ничего не пожелала об этом рассказывать. Обмолвилась только, что он все-таки устроил вечеринку, пока находился в городе.
Думаю, это была одна из тех вечеринок, на которые подруги ходили без меня.
Из машины Эда, стоявшей с широко распахнутыми дверцами, разносилась песня рок-группы CCR «Восходит плохая луна». Мои пальцы невольно начали отбивать ее ритм на коленке. Эд врубил музыку, как только мы приехали, потом исчез ненадолго в лесу и вернулся оттуда с коричневым пакетом. Ант, Рикки, Бренда и я сидели полукругом, как стайка нахохленных птиц, в ожидании парня. Я все еще не понимала до конца, что такого было в этом Эде, что подействовало на всех нас, заставило считать, будто нам необходимо его слушаться и ждать. Но именно это мы начали делать.
– Черт, – ругнулся Эд, подсветив самокрутку, которую только что скрутил. – Мне эта песня никогда не надоест.
Я не то что не возразила, но даже не решилась открыть рот, чтобы сказать что-нибудь в принципе.
По ту сторону костра Рикки начал распускать руки; он вообще стал обращаться с Брендой иначе. Не так, как вел себя раньше. Мне это не понравилось.
– Ну же, давай, – произнес он слишком громко, хотя губами прижимался к ее уху, а потом схватил Бренду за шею. – Что ты жеманишься, как в дрянном фильме. Не дрейфь, киса.
Бренда попыталась стряхнуть его руку:
– Прекрати!
Он изобразил пальцами «кавычки» на уровне носа:
– Ты долго будешь кривить морду?
Я узнала цитату из фильма, но не она, а голос Рикки – высокий, мальчишеский – перенес меня назад во времени, в тот свежий осенний вечер, о котором я не вспоминала годами. Мне было года четыре, ну, может, пять. А Джуни была совсем крохой. Это было до несчастного случая с нами, так что мама оставалась еще прежней. И тот день был одним из хороших.
«Миссис Шмидт нездоровится, надо отнести ей горячую еду», – сказала мама.
Она усадила Джуни в детскую коляску, надела свое лучшее зеленое пальто, от которого я всегда была в восторге, помогла мне застегнуть парку, и мы вышли на улицу. Меня просто распирала гордость из-за того, что мать доверила мне везти коляску, а сама несла стеклянную кастрюльку с запеканкой. Тротуар усеивали хрустящие листья, тонкие, как бумага. Сначала на наш стук в дверь миссис Шмидт никто не ответил. А потом внезапно на пороге возник Рикки.
«Здравствуй, Генрих, – поприветствовала его мать. – А твоя мама дома?»
Рикки оглянулся через плечо:
«Она плохо себя чувствует».
«Понимаю», – сказала мама, но все равно зашла в дом, как будто ничего не понимала. Она поставила запеканку на ближайший стол, вытащила Джуни из коляски, усадила на пол и велела мне следить за сестрой. А сама проследовала в спальню миссис Шмидт так, словно это был ее дом.
Рикки, Джуни и я уставились друг на друга.
«Хочешь посмотреть на мою железную дорогу?» – проронил, наконец, Рик. О его ногу терлась Миссис Брауни, не сводившая желтых глаз с Джуни. «Такой железной дороги ни у кого больше нет, во всем районе», – похвастался парень.
«Конечно хочу», – был мой ответ. Я поставила Джуни на ножки, и мы последовали за Рикки в спальню, которую он делил с братьями. По дороге я мельком увидела миссис Шмидт, лежавшую в постели. Один глаз женщины был синим и распухшим, губа рассечена так сильно, что глубокая рана казалась черной брешью. Заметив, что я на нее посмотрела, миссис Шмидт поспешно отвернулась к детской колыбельке возле ее кровати. Мама устремилась к двери, но прежде, чем ее закрыть, бросила на меня быстрый, предупреждающий взгляд. Ее лицо было непроницаемо, даже сурово.
Огонь в костре вспыхнул, вернув меня в реальность. Сглотнув, я отвернулась от Рикки и Бренды. Ант затянулся самокруткой, которую передал ему Эд. А потом протянул ее мне. Он выглядел таким же напуганным, какой почувствовала себя и я. Может, для него это тоже было впервые? Я зажала самокрутку между большим и указательным пальцами, поднесла ко рту. Мои глаза встретились с глазами Бренды. Рикки конкретно присел ей на ухо, но подруга смотрела на меня. И ее посыл был мне понятен:
Я сделала затяжку – очень неглубокую. Задержала ее в задней части рта. Я не хотела закашляться и опозориться. Но забалдеть я тоже не желала. Мне просто хотелось показать ребятам: я своя. Я сотни раз видела, как курила мама. И решила затягиваться так, как это делала она.
– Молодец, девочка, – одобрительно произнес Эд.
Я улыбнулась, поднялась и, сделав пару шагов, передала сигарету Рикки. Он оторвался от Бренды и взял самокрутку. А я вернулась к своей каменной плите, озадаченная вопросом: «У меня реально закружилась голова или я воображаю себе это?»
Кто-то в отдалении заулюлюкал; затем послышался всплеск воды.
