Прежде чем голос разума смог отговорить меня от неожиданного, нелепого поступка, я открыла все три пузырька и ссыпала в карман по горстке таблеток. У меня не было никакого плана, я не знала, зачем это сделала. Мною двигала отчаянная потребность понять Морин или… побыть ею хотя бы несколько часов. А может быть, мне захотелось отрешиться. От всего. На время, не навсегда. Ровно на столько, сколько требовалось, чтобы перестать ощущать себя потерянной, терзаемой грустью, тоской и уверенностью, что дальше будет только хуже.
Причем очень скоро.
«Можешь забрать все, что понравится», – сказала миссис Хансен.
Вот я и забрала.
Придя домой, я сразу же пересыпала таблетки из кармана в почти пустой пузырек с анальгетиком и засунула его под матрас. Честно говоря, я уже пожалела о том, что их взяла. Глупо было хвататься за то, что не следовало прикарманивать.
Спрятав таблетки, я позвонила отцу и рассказала ему, что видела Эда. Папе это не понравилось. Он велел мне держаться от него подальше – как будто я нуждалась в том, чтобы меня к этому призывали, – и повесил трубку. Должно быть, начал думать, как воплотить в жизнь план по «выдворению Эда из города». «Может, посоветовать им с Нильсоном пересмотреть несколько вестернов?» – усмехнулась про себя я.
Несколько минут после телефонного звонка я просидела на кухне одна. А потом мне отчаянно захотелось поговорить с Клодом. Из всех моих друзей, приятелей и знакомых, он, пожалуй, единственный остался верен себе прежнему. Не бегал за девчонками и уж тем более не домогался их. Не портил вечеринки, не одевался по принципу «чем чуднее, тем моднее». Он оставался самим собой – просто Клодом, надежным, как Солнце, стабильным, как комета, и продолжающим делать все необходимое, чтобы к нему прилипло прозвище, которое он сам себе выбрал.
При одной мысли о том, чтобы «загрузить» Клода, я почувствовала, как с плеч начало спадать тяжелое бремя. Мы никогда не разговаривали с ним о сексе, но в том, что Клод достойно воспримет мой рассказ о Морин и подвале, я не сомневалась. И я могла поделиться с ним этим
Я готова была рассказать Клоду даже о сердечных таблетках, которые стащила у матери Морин.
И я не сомневалась в том, что он мог мне посоветовать – спустить их в унитаз или вернуть хозяйке.
Размышляя обо всем этом, я даже заулыбалась. Было бы так здорово заручиться его поддержкой, а не делать все в одиночку!
Но о чем бы я ни за что не рассказала Клоду, так это о том, что подслушала обрывки его телефонного разговора. Да и было уже слишком поздно, чтобы беспокоить Зиглеров.
«Поговорю с ним завтра, на работе», – решила я.
На следующее утро мне уже пора было отправляться в «Зайре», а Джуни от Фишеров еще не вернулась. Мама, сидя перед телевизором, курила; толстый слой макияжа уже не скрывал ее бледность. Мне было тяжело на нее смотреть. И больно вспоминать, какой энергичной и пышущей здоровьем она была до рождения Джуни. А потом она сломалась, рассыпалась, как разбившееся зеркало, на мелкие кусочки, и осколки оказались такими острыми, что никому из нас не удалось приблизиться настолько, чтоб заново собрать ее.
Уж не роман ли отца с миссис Хансен добил мою мать?
Направившись было к двери, я вдруг поддалась интуитивному порыву, позвонила Фишерам и спросила, можно ли сестренке побыть у них еще немного. (То, что маме не лежалось в ее комнате, заставило меня занервничать.) «Без проблем», – заверила меня миссис Фишер, и я поспешила на улицу.
А там текла нормальная жизнь. Все как обычно. Мистер Петерсон стриг свой газон, как всегда делал по субботам все лето. Брюзгливое, монотонное дребезжанье его старой несамоходной газонокосилки успокаивало, как и аромат свежескошенной сочной травы, успевший насытить воздух. Легкий ветерок теребил листья дубов и кленов; его силы хватило, чтобы взъерошить мне волосы и смягчить утренний зной. Мимо пронеслись на велосипедах ребятишки из начальной школы.
– Привет, Хизер! – выкрикнул один из них.
Я помахала мальчишке рукой. Ребята спешили поиграть в софтбол. Я бы догадалась об этом, даже не увидев их снаряжения. Мальчишки играли в софтбол каждую субботу в пэнтаунском парке. Мой дом, мой район гудел деятельной жизнью, соблюдая заведенный распорядок, как превосходно отлаженный часовый механизм, а между тем изнутри его разъедала ржавчина. Гниль. Всегда ли здесь так было? Красивая, счастливая жизнь на поверхности и тьма, разложение и тлен под ней? Как в поговорке: сверху мило, снизу гнило. Так было во всех районах, в каждом квартале или это тоннели стали проклятием Пэнтауна, ослабив наш фундамент, подточив наши основы?
