Он покосился на дверь в спальню. Никто из нас и не подумал позвать маму в этот час – нереальный, охваченный паникой промежуток времени, пришедшийся на три часа ночи и оторванный от окружающего мира.
– Для меня она – самая красивая женщина, – медленно проговорил отец. – Вы это знаете, девочки?
Джуни кивнула. Я тоже хотела кивнуть, но не смогла – теперь, когда узнала, что он был неверен матери. Как знать, может, он продолжал ей изменять и поэтому почти не бывал дома.
Я крутанула колесо, прислушалась к его дребезжащему звуку.
– Хизер? – мягко позвал меня отец.
Мне не хотелось на него смотреть, но я не удержалась. И когда наши взгляды встретились, я заметила в глазах отца настойчивость, требовательный призыв, чтобы его выслушали.
– Я очень сильно люблю вашу маму. И вас, мои девочки, я люблю всем сердцем и душой. Мне нужно, чтобы вы это понимали. – Я не ответила сразу, и отцовский голос стал более низким, гулким: – А еще мне нужно, чтобы вы помнили: я глава этого дома.
Я осознала, что стиснула кулаки, и поспешила их разжать; кровь снова прилила к занемевшим пальцам. Вряд ли отец догадался о том, что миссис Хансен все мне рассказала. Так почему он словно исповедовался перед нами, признавался в измене? Нет, даже не так. Он опять что-то выведывал у меня.
Он все время что-то выведывал, требовал, хотел от нас…
– Хизер? – снова обратился ко мне отец с небывалой теплотой в голосе (только этой теплоты мне сейчас меньше всего хотелось). – Ты ведь это понимаешь, да?
Я никогда прежде не проявляла к нему неуважения. Для меня это была еще не изведанная территория. На отцовском виске запульсировала венка. И я почувствовала, как в унисон с ней вздулась и начала пульсировать жилка на моем виске.
Джуни закашлялась, я перевела взгляд на сестренку. Она дрожала, готовая в любой момент расплакаться.
– Конечно, папа, – процедила я сквозь стиснутые зубы. Морин бы ответила еще жестче, но я – не она. Я лишь сглотнула обиду и горечь, встала со стула, подошла, как робот, к отцу, сидевшему во главе стола, и обняла его. Как бы там ни было, но он остался дома, когда я его попросила. Это все-таки кое-что значило.
Он заулыбался, прильнул ко мне так, словно я была матерью, а он ребенком.
Все дело было в том, что я знала: отец сказал правду. Он
– Гари?
Я резко обернулась. Около дивана стояла мама – в цветастом халате, без макияжа, с растрепанными волосами. Она выглядела молодой, незащищенной и уязвимой. Я покосилась на Джуни, удостоверилась, что ей ничто не угрожает, когда бы мама ни вошла в комнату, и обрадовалась, что на ее щеки вернулся румянец.
– Ты в порядке, дорогой? – спросила мама, устремившись к отцу. – Середина ночи.
– Я успокаивал Хизер, – ответил отец, сразу же выпрямившись и отстранившись от меня. – Ей сейчас трудно, ты же понимаешь.
– Это не дело отца, – проговорила мама в задумчивости, – успокаивать ребенка – обязанность матери.
Я отошла, ожидая, что она меня обнимет. Но вместо этого мама обвила руками папу, поцеловала его в макушку и принялась нашептывать ему на ухо какие-то ласковые, нежные слова, вмиг стершие с его лица несколько лет. Мы с Джуни обменялись недоверчивым взглядом. Я – потому что не могла поверить в то, что мама чуть было не обняла меня. Джуни – потому что не могла припомнить, когда последний раз видела родителей такими. Я помнила, но это было очень давно. До того инцидента мама часто обнимала папу. Обнимала так, что он светился. Я даже думала, что мама озаряла его душу.
– Вот это другое дело, – пропела она, откинув голову назад и посмотрев в лицо отцу, а потом улыбнулась мне. – Почему вы не сказали мне, что решили поиграть ночью?
– Извини, мама. Я думала, что ты спала, – поспешила оправдаться я.
– Моя ответственная дочка. – Мама подошла ко мне, погладила по щеке и аккуратно повела к стулу; я в тревоге напряглась. – Моя бедная девочка. Папа рассказал мне о Морин. Никому не дано переложить на себя чужое бремя. Но мы чувствуем чужую боль и можем постараться ее облегчить. Я здесь, Хизер. Твоя мама с тобой, моя девочка.
Я моргнула, в комнате стало так тихо, что мне почудилось, будто я расслышала тихое движение своих век. Мама спала, когда Нильсон сообщил нам о Бренде. Она думала, что мы бодрствовали потому, что я печалилась о Морин. Но осознание этого ничего не могло изменить.
Она была мне матерью.
– Гари, – обратилась она к отцу, таинственно улыбнувшись, – я решила отнести Глории запеканку. Она несчастная женщина. Сколько раз она пыталась вымолить у меня прощение, а я все время отталкивала ее. Пора забыть все старые обиды, оставить прошлое в прошлом, ты согласен?
Отец кивнул, как послушная марионетка.
– Вот что я решила. – Мама опустилась на стул напротив отца, на тот стул, что так часто пустовал в последние годы. – Ну, а теперь, кто хочет сыграть со мной?
