– Я тогда несколько недель ограничивала свои карманные расходы, экономила на всем, чтобы его купить.
Я открыла рот, чтобы выкрикнуть: «Остановись!» Но крика не прозвучало.
– Он поначалу носил его не снимая. Помнишь? Говорил, что он напоминал ему о молодости. А потом он постарел, стал чопорным и чванливым. И припрятал его куда-то. Ты помнишь? Ты была тогда маленькой девочкой, но твой отец никогда не носил других украшений. Только его. Так что это должно было отложиться у тебя в памяти.
Я подалась вперед, рука потянулась зажать маме рот. Но слишком поздно. «Всегда слишком поздно».
– Полагаю, ты усвоила урок: никогда не покупай отцу медный идентификационный браслет.
Мой отец.
Это был мой отец.
Мой отец.
Это был мой отец.
Эта мысль вертелась у меня в голове всю дорогу домой. Не знаю, как мне удавалось крутить педали, потому что чувствовала я себя жутко. Настолько хреново, словно получила пулю в живот и все мои внутренности превратилось в сплошное месиво, а рана была такой страшной, что я не смела на нее посмотреть, только ощущала ее.
Да, мне было очень хреново.
Мой отец. Это был мой отец. Мой отец. Это был мой отец.
Я слезла с велосипеда в переднем дворе и, не дожидаясь, когда спицы перестанут вращаться, пошагала к крыльцу. Поднявшись по ступенькам, я зашла в дом, но входную дверь за собой не закрыла. Потому что я умирала.
Ноги понесли меня к кабинету отца.
Отца, который не был Синей Бородой. Который был хуже Синей Бороды.
Который прижимал к своему паху голову Морин и удерживал ее там.
Который уверял меня, что обязательно займется «самоубийством» Морин, а на самом деле и не помышлял об этом. Ни шериф Нильсон, ни мой отец не собирались проверять версию об убийстве Морин.
Присутствие отца в кабинете не остановило бы меня, но комната оказалась пустой. Она осталась такой, как я ее запомнила, когда отец пускал меня, еще маленькую девочку, в свой кабинет поиграть в куклы на полу, пока он работал. Письменный стол у окна. Гардероб. Книжные полки. Шкаф для хранения документов. Я устремилась к гардеробу, распахнула дверцы. Всю верхнюю полку занимали коробки с обувью. На плечиках висели четыре деловых костюма и спортивная рубашка. Медный идентификационный браслет лежал на полу рядом с парой начищенных черных ботинок. Украшение было сброшено с запястья, как змеиная кожа (чтобы мой отец мог вновь принять человеческое обличье?).
Рука потянулась к браслету. «А я не обожгусь, прикоснувшись к нему?»
– Я знаю, что ты меня видела.
Я резко обернулась. В дверном проеме стоял отец; его лицо показалось мне плоским, а глаза неотрывно смотрели на гадкое украшение на моей ладони.
– Это было всего несколько раз. Джером запасал травку и кое-что покруче – то, что оставалось после арестов. Когда запасы скапливались приличные, он устраивал вечеринки. Для нас это был только способ выпустить пар. Я могу тебе побожиться, что был там несколько раз. Всего несколько раз.
Браслет соскользнул с моей ладони и с гулким стуком упал на ковер.
– Иногда люди шерифа ловили девушек – молодых женщин – с травкой или колесами. И отправляли их в летний лагерь отца Адольфа. А если с лагерем не получалось, они приглашали их на вечеринку в обмен на обещание не заводить дел. Их ни к чему не принуждали. Они сами соглашались. И требований к ним было немного. Иметь милую мордашку.
Меня захлестнул прилив ярости.
– Морин была моей
