Сухой, лишенный всяких чувств голос Кирилла пронзил тишину: — Помнишь, ты как-то спросила меня про повязки на моих руках, — проговорил он, не отрывая взгляда от картины. — Я сказал, что ношу их по привычке, хоть они и не нужны мне больше… Но теперь я вернул им прежнюю ценность.
Как только он привстал, стало видно, как по бледной коже его рук расползаются свежие царапины — шрамы, нанесенные когтями.
От осознания глубины его помешательства у меня пополз мороз по коже.
Со слезами на глазах я попятилась от него назад, преследуемая мыслью о том, что сама того не ведая подтолкнула его к краю.
— Кирилл, я не это имела в виду, — шепнула я, едва дыша.
Но в глазах художника, некогда полных вековой грусти, застыл ныне безучастный и пустой взгляд.
— Это же единственно логичное развитие сюжета, госпожа, — с угрожающим хладнокровием прошептал он, надвигаясь на меня.
Страх сковал меня, заставляя вжаться в стену, а его руки, измазанные кровью, легли по обе стороны от меня.
— Теперь я принимаю своих бесов, Шура. Они — такая же часть меня, как и воздух в моих легких. И я больше не скрываю и не боюсь их.
С его искусанных сизых губ сорвался смешок, от которого по моим жилам поползла неприятная волна. Юноша, с которым я когда-то познакомилась, превращался в сущую тень себя, снедаемую Тьмой.
Когда его пальцы холодным мазком провели по моей щеке, слезинка сбежала из моего глаза.
— Я не должен ревновать. Правда? Ведь ты же не только муза для меня… Ты муза для слишком многих одержимых мраком умов в этом доме. Я бы хотел спрятать тебя. Я хотел бы скрыть твою красоту от их уродливых глаз, — его тон был пропитан тихой ненавистью.
— Ты имеешь в виду Морана?
Губы Кирилла изогнулись в желчной ухмылке.
— Я говорю не только о Моране. Есть еще один волколак, чьи глаза загораются каждый раз, когда в комнату входишь ты…
Замечаю, как его пальцы тянутся к пряди моих волос, но он отнимает их на полпути. Он дал обещание никогда не касаться меня. И я удивлена, что даже в таком состоянии он чтит данное им слово.
— …Кто же тогда?
— Неужели не знаешь?
Кирилл поднимает на меня утомленные глаза с насыщенными темными кругами под ними.
— Агний — мой старший брат. И неважно, что мы не связаны кровным родством. Я знаю его, Шура. Я знаю его очень хорошо. Он — сущее воплощение порока. Он чистое зло, — его голос повысился, пылая горячностью, граничащей с бредом. — По сравнению с той тьмой, что преследует Агния, Моран — лишь бледная тень.
Не отрываясь, я наблюдала, как он развязывает шнуровку на блузе. Он настолько тощий, что я смогла бы подсчитать количество его ребер.
— Видишь ли, мы все были окованы проклятием быть загнанными в эту усадьбу неспроста….. Все мы не зря получили звериный облик за свои человеческие деяния. И если бы я только мог, я бы стер их всех с нашей картины! Стер бы их всех! А потом… Стер бы и себя!
В дрожащей руке я уже держала пузырек. Содержимое его могло дать временную передышку, мимолетное убежище от терзаний, преследующих его душу.
Когда я приблизилась к нему, глаза волколака блеснули маниакальным вызовом.
— Кирилл, прошу тебя. Прими это. Это поможет… Тебе станет легче.
Его взгляд оторвался от теней, пляшущих на стенах, и сошелся с моим.
Кирилл впился пальцами в мои плечи — хватка была граничащей с болью. В его глазах плескался страх.
— Ты не в себе, Кирилл! Пожалуйста, прими это, ты почувствуешь себя лучше!
— Мне станет лучше, только когда я помру! — воскликнул он с язвительной фальшью, небрежно передернув плечами. Тонкая ткань его блузки полетела на пол, как опавший лепесток.
В один миг я сократила расстояние между нами.
Пощечина отозвалась эхом в мертвой тишине.
Щека Кирилла окрасилась в нежный румянец. Его взгляд был пуст и в то же время вопросителен, когда тот дрожащей рукой наконец-то принял лекарство.
Обессиленно вздохнув, я накинула одеяло на его вздрагивающие плечи.
— Полагаю, многие говорили тебе об этом, милая госпожа… Ты невероятно хороша во всех проявлениях и красках. Как дивная картина, — рассеянно забормотал Кирилл, направляясь в смежную комнату.
Следуя за ним, я наблюдала, как он опускается на роскошную кровать, застеленную черно-розовым шелковым текстилем. Все вокруг представляло собой гармонию из контрастных тонов и изысканных золотых деталей.
— Как жаль, что я художник… Я никогда не смогу влюбиться лишь в одну картину. Даже в самую восхитительную из всех существующих. Ведь для того, чтобы творить, я всегда должен стремиться к новому. К совершенству.
Присев рядом с ним, я принялась перевязывать ему руки со свежими шрамами.
— Полагаю, ты нарисовал все это, — мой взгляд скользил по стенам, увитым буйством розовых пионов на фоне ровной черноты.