— Далеко еще? — спросила она. — Мне через двадцать минут надо быть на работе.
— Недалеко. Видишь желтую вывеску?
Джек уселся мне на плечо, как только я открыл дверь. Завидев хлопающий крыльями яростный черный комок, Ишбель с криком отскочила.
— Вот мы и пришли, — с гордостью сообщил я.
Она рассмеялась:
— И это все твое? Все-все?
Я снова почувствовал себя виноватым за то, что выжил, за все, что у меня есть. Но она не думала сделать мне больно: легко и бесшумно порхала по лавке, восхищаясь всем — клетками, длиннохвостыми попугайчиками, большим какаду, яванским воробьем, моими рисунками, развешанными повсюду. «Вот
— А где ты теперь живешь? Как у тебя там? — спросил я.
— Ужасно, — ответила Ишбель. — Воняет жутко. — Она стояла у двери, рядом со мной. — Смотри-ка, эта птица такого же цвета, как и твои волосы. Чудесно смотритесь вместе.
— Тебе не слишком тяжело со мной? — вырвалось у меня.
Ишбель вдруг посерьезнела, положила ладони мне на плечи и посмотрела прямо в глаза:
— Ты так думаешь?
— Я не знаю, что думать.
Она не отводила взгляд, и мои глаза начали наполняться слезами.
— Я каждый день благодарю Бога за то, что ты вернулся, — быстро проговорила она, повернулась и торопливо зашагала к входной двери.
— Куда ты? — Я рванулся за ней.
— Мне пора на работу. — Ишбель открыла дверь и обернулась.
На улице смеркалось.
— Но ты ведь вернешься?
— А ты как думаешь? — Она улыбнулась. И ушла.
В полночь Ишбель вернулась, смыв с лица краску, похожая на ту девочку, что бегала вместе со мной и с братом по лондонским докам. Больше она не уходила.
Все это было давным-давно.
Теперь дела обстоят совсем иначе. Можно купить фрукты в запаянной банке и мясо из Америки; район Рэтклифф-хайвей считается вполне приличным — теперь эти края называют восточной частью округа Сент-Джордж, но местные по-прежнему называют их Хайвей и, смею предположить, не откажутся от этого имени. Многие злачные места позакрывали, а весь район отсюда до доков основательно расчистили. Нет больше Моста вздохов, откуда прыгали в реку те, кто хотел свести счеты с жизнью, и трактира «У Менга» со стариком-китайцем у дверей тоже нет, и «Матроса» давным-давно закрыли. Правда, кое-какие заведения из прежних еще работают. Не то чтобы я часто в них бывал. Слишком много дел. Пятый десяток маячит на горизонте, точно буря на море. Синяк у меня на предплечье никогда не рассосется. Намедни вечером я мельком увидел свое отражение в зеркале, и оно настолько было не похоже на меня, что я замер. Глядя на лица друзей, я замечаю, что они тоже меняются — как улицы вокруг.
Порой, идя по улице, я забываю, где нахожусь. Но окружающие звуки возвращают меня к реальности. Тут неподалеку есть один паб. Когда я плавно дрейфую навстречу собственному сознанию, шум и песни, звучащие в этом пабе, доносятся до меня издалека, сквозь зияющую пустоту, словно силуэт корабля, проступающий через пелену тумана. Дорогой сердцу гомон по-прежнему оживляет темное пространство ночи, как бы далеко я ни заплыл в своих мечтаниях, — и это меня успокаивает. По-вашему, мне давно пора осознать, что я вернулся. Однако сон по-прежнему смущает меня. Стоит сознанию провалиться в эту бездонную пропасть, как оно разбивается, точно елочный шар, на миллионы мельчайших осколков, и все мои «я» вырываются наружу: плачущий младенец, мальчик из сточной канавы, подметальщик в зверинце, подросток, ушедший в море, юноша, который вернулся домой, взрослый мужчина. На возвращение к себе сегодняшнему уходит немало времени. Находясь в этом промежуточном состоянии, я иногда не знаю, где вынырну. Я плыву, беспомощный, в бормочущей утробе, ожидая возможности выбраться на поверхность. Русалки берут меня за руки, целуют в губы. Мой тигр забирает меня к себе в пасть, снова приходит за мной, переносит с места на места, нечаянно роняет. То здесь, то там. Не важно где. Меня несут. Это я. Несут. Я все еще младенец.
Я часто пребываю в задумчивости. В таком состоянии я ощущаю под собой море, — временами мне кажется, будто я слышу, как его пение прорывается сквозь доносящуюся издалека музыку Рэтклифф-хайвей. Море никогда отсюда не уходит. Вот за что я люблю это место, хотя, впервые попав сюда, еще не знал об этом. Достаточно постоять на этой улице, чтобы почувствовать в воздухе соленый запах моря.
Ночные звуки прокрадываются в сад. Я сижу, наблюдая, как дым от моей трубки поднимается к звездам. Раздается пение соловья. Я закрываю глаза, пробегая пальцами по зажатому в левой руке кусочку моржовой кости с вырезанным на нем попугаем. Это подарок Дэна.
