Жером минует кладбище: из-за ограды пахнет тленом и разогревшимся мрамором. Лежащие под землей мертвецы ностальгируют по солнцу, которое каждый вечер отправляется ночевать в ложбину за Пюи-Лароком, покинув такое красное, такое трагически-опасное небо, что даже у старейшин «того света» сжимаются сердца.
Добравшись наконец до фермы, мальчик останавливается посреди двора. Где-то рядом кричат свиньи, обезумевшие поросята бродят под ржавыми комбайнами, залезают под стиральные машины и продавленные диваны, на которых сидят куры. Из-за дома в ясное утреннее небо поднимается черный столб едкого дыма. На псарне заходятся лаем легавые. Свора кидается на решетку, и та сдается, падает под их отчаянным напором. Собаки тяжело дышат, из пастей капает слюна. До Жерома доносится грозный гул пожара. Из-за угла наметом выбегает молодая самка, она безостановочно жалобно визжит, мчится через двор в поисках спасения, оставляя за собой запах горелой свиной кожи. В нескольких метрах от мальчика животное замедляет ход, обрушивается на землю и перекатывается на бок, дергая ногами. Моргающий глаз смотрит в небо. Жером садится рядом с ней на корточки, начинает гладить по голове. Ресницы несчастной щекочут ему ладонь.
Он идет к дому, застывает перед входной дверью. Сворачивает к подсобным помещениям, оборудованным в западном крыле фермы. Стучит в окно. Дверь открывает старуха. Ее глаза покраснели от многолетнего сидения у очага, но смотрит она на правнука не привычным, колючим и непримиримым взглядом, а как растерянная или чуточку безумная женщина. Она не пытается задержать кошек, и те, прошмыгнув между ног хозяйки, кидаются на двор, под груды металлолома. Она как будто только сейчас замечает его, мальчика с маской из засохшей грязи на лице, последнего в роду, не такого, немого, непокорного и непонятного чужака. Он протягивает руки, и она видит, что ладони тоже чем-то измазаны, хватает его за запястье и облегченно вздыхает: слава богу, кожа до самых плечей белая и полупрозрачная. Ребенок чувствует нежную цепкость ее пальцев. Она привлекает его к себе, тянет через темную комнату на кухню, подводит к раковине и снимает футболку, обнажив бледный живот и узкую грудь. Мальчик не сопротивляется. Стены приглушают собачий лай и визг свиней, сирена пожарной машины пока не слышна. Жером по глазам видит, как она устала, и понимает, что прабабушка прожила на свете тысячу лет до его появления на свет. Выцветшие глаза выражают кое-что еще, нечто, чему Жером не может найти названия. Элеонора принимает его таким, каков он есть, и понимает, что все бесконечные часы жизни подводили ее к нынешнему мгновению: она кладет ладонь на затылок правнуку, наклоняет его над раковиной и открывает кран, чтобы он набрал в ладошки воды и умыл лицо.
