Дотрагиваюсь до его щеки, глажу пальцами, как он… тогда, на берегу. До сих пор не разрешала себе вспоминать тот случай, слишком дикий для воспитанной девушки. Но ведь… это было. Ведь я стояла там, ничуть его не боясь, и рассматривала… с интересом. Рассматривала, как что-то… свое.
Я глажу его лицо, пытаясь стереть эти хмурые больные морщинки. И мне удается, через какое-то время оно разглаживается, Радим шумно вздыхает, и уголки его губ приподнимаются в легкой улыбке.
— Дарька… — тихо шепчет сквозь сон.
Не знаю, сколько так сидела. Особенно после того, что услышала. Не могла понять, что этот парень для меня значит, что за странные чувства у меня вызывает. И что… с этим делать.
Поднялась, только когда спать захотелось так, что, начав зевать, я долго не могла остановиться. Ноги совсем затекли, такое мерзкое ощущение, будто внутри что-то мелкое и живое бегает.
Ждан сидел у порога, прислонившись к стене.
— Спокойной ночи. — Я не очень хорошо себя сегодня вела, пила, глазела на прохожих и смеялась над ними и вот еще… сидела у Радима.
Ждан молча кивает и идет на сеновал. Значит, будет с друзьями ночевать, хотя мог и в таверну уйти. Хорошо им троим, я бы тоже не отказалась от такой дружбы. Жаль, не волк.
Еле доползаю до кровати и с трудом раздеваюсь. Одежду бросаю прямо на пол, завтра мне будет стыдно за свою неряшливость, но сегодня я лишний раз и пальцем не пошевелю!
Так устала, что даже ничего не снилось.
Ждан давно не ночевал на сеновале. А в детстве они любили так спать, залезали втроем поглубже в сено и болтали о чем-то до полуночи. Хорошее было время.
В деревне у северо-восточной границы, где расположилось звериное войско, день не задался. Уставший Улем вышел из дома, приспособленного под тюрьму, и быстро крикнул подручного:
— Птицу! Самую выносливую, немедленно!
Написать донесение Улем успел до того, как птицу подготовили. Выбрали сокола, он выносливей, и шанс, что его съедят по дороге, меньше, чем когда летит голубь. Хотя когда птица летит над Старым лесом, неважно, какого она размера.
Прикрепив записку к лапе, Улем выпустил сокола, надеясь, что успел. Если бы он верил в богов, пожалуй, даже попросил бы у них помощи. Если бы верил.
С утра уже проснулась, ощущая жгучий стыд. И не только за брошенную кучей на полу одежду. За то, что мне стало плохо на глазах у Ждана. За то, что я пила. За то, что к Радиму приставала безо всякого повода. Ведь мое поведение можно оценить как приставание? Он, скорее всего, не помнит, но ведь Ждан видел, значит, расскажет друзьям-то.
Ох, эти волки! Все началось, когда они появились в моей жизни! Разве я могла подумать когда-нибудь, что за вечер сделаю столько постыдного одновременно? Все из-за них наперекосяк, не знаю уже, что правильно, что нет!
Кстати, волки! Я одеваюсь быстро, хотя получается не очень, и несусь вниз по лестнице.
На сеновале никого нет и коней в конюшне тоже. Почему мне вдруг так грустно? А еще почему так… страшно? Страшно оттого, что они могли уехать, совсем уехать, без меня? Нет, не могли они меня оставить! Точнее, если бы оставили, то это ведь хорошо, я ведь сама хотела? Ведь только вчера жизнь с братом казалась мне лучшей из всех возможных.
Так, пока думать ни о чем не буду. Надо поесть. На кухне Настасья режет овощи для похлебки. Отложила нож на минутку, налила мне чаю и хлеба с сыром дала. Поглядывает с улыбкой, и так стыдно, что она меня видела пьяной, да еще и ночью наедине с Жданом.
— Извини, — вдруг говорю.
— За что? — У нее чуть морковка из рук не вывалилась, была поймана за самый хвостик.
— За мое поведение.
— Тоже мне поведение, тебе далеко… до брата.
— Да? О чем ты?
Она тут же краснеет и молчит. Похмелье сделало меня немного глупее, и не сразу понимаю, о чем речь. О Санькином предложении, которое она восприняла, как неприличное! Но… осталась рядом, работает на него. Неужели так любит?
— Насть, я тебе скажу кое-что, а ты можешь даже не отвечать. Там, где Санька вырос, парень, полюбивший девушку, никогда не посмеет просить у ее родителей руки, не заручившись предварительно согласием любимой. К родителям идут, когда неважно, хочет девушка замуж или нет. Когда насильно выдают.
Настасья не глупа и сразу все понимает. Резко хватается за все подряд — картошку, свеклу, хлеб, посуду. Хватается и тут же бросает. Наконец замирает, с надеждой смотря мне в лицо:
— И что делать?
— Скажи ему, что согласна. Или скажи, пусть к родителям твоим сразу идет.
— Но… столько времени прошло. Может, он…
— Но он же тебя не выгнал.
— Да, но…
— Ну, как хочешь. Можешь вести себя, как дура, и продолжать не замечать очевидного.
Она вдруг фыркает и та-ак смотрит на меня.
— Судя по всему, — голосок у нее, оказывается, бывает весьма едким, — я тут не одна такая… дура.
— Ты о чем?
— Да так… слышала вчера кое-что, когда вино им таскала. А таскала часто.
— И что ты слышала?
— Не скажу. Они с Саньки слово взяли молчать, и я буду делать все, как он обещал.
— Ну, скажи, — вдруг прошу, — помоги мне, я ведь тебе помогла.
Вдруг в ее глазах появляются слезы.
