Звук голосов донесся с террасы, и мальчик затаил дыхание, стоя на подоконнике. Угрюмое лицо выразило интерес, глаза зажглись.
Из форточки дуло. Он стоял в одной только ночной рубашонке, холодный ветер холодной рукой забирался ему в самую грудь. Ещё минуту назад он упрямо повторял себе: «Пусть я простужусь. Нарочно. Заболею, и тогда тётя Маша не будет воображать, что мне с ней хочется жить. И отвезет меня обратно, откажется». Но все эти мысли были минуту назад, а теперь он соскочил с подоконника, босыми ногами тихонечко прошлепал по деревянному полу, приложил ухо к щели между дверью и косяком. Неплохо слышно было, хотя разговор шел вполголоса.
За окнами чуть серел рассвет, но степь под непривычным, огромным, негородским небом вся ещё лежала во мраке, и не видно было, что там делается. Иногда с высоты доносилось какое-то дальнее курлыканье, порой в траве трещало, будто рвали материю. Вчера, когда они ехали на быстром «Стриже», мальчик понял, что степь — это когда ни лесов, ни гор, а пусто. Тётя Маша все старалась развлечь его дорогой. «Вот орёл летит, видишь, Коля? Он чёрный, его зовут орёл-могильник… А вот там сурок встал — смотри-смотри!.. А эти красные цветы — маки, а эти — тюльпаны. Красиво, да?..» Но он-то знал, что ни орёл, ни сурок ему ни к чему — их ведь не поймаешь всё равно. И тем более маки с тюльпанами…
Где-то за домом тихонько урчал мотор «Стрижа», с террасы доносились голоса. Тёти Маши и этого длинного, загорелого, который встречал их вчера в доме и которого звали Юрием Павловичем. А дядя Гриша, шофёр в больших желтых сапогах, был теперь, наверное, возле машины.
— Нет, нет, — говорила тетя Маша, — я не беспокоюсь. Я уверена, что он даже не проснется до нашего возвращения. Он ведь почти всю ночь не спал в поезде, очень устал и глаза откроет часов в одиннадцать, но вот я думаю…
— Что?
— Может быть, всё иначе устроить? Один из нас останется на станции… Или съездить завтра?
— Но, Маша, послушай! Пропустим ночь полнолуния, тогда опять год дожидайся мая… Знал бы я раньше, что ты его привезешь, вызвал бы хоть Степана Петровича. Ты ведь даже не предупредила.
— Не хотела предупреждать… Ну ладно. А ты считаешь, что сам не сумеешь отобрать хроматограммы?
— Я же в них ничего не понимаю. Это обязательно должна сделать ты. А Гриша за это время успеет получить стержни в ВИИ… Уж так сошлось все. Если сегодня не заложим эксперимент, считай, что годовая работа станции пропала.
— Ну почему пропала, Юра? Я же тебе сразу сказала вчера, что утром съездим.
— Вчера сказала, а сегодня боишься оставить его одного.
— Нет, я не боюсь. Ты меня неправильно понял. Я только за суслика Васика беспокоюсь.
— Да… Знаешь, я так удивился, когда он в него кинул камнем. Он хотел его убить? Как ты думаешь?
— Не знаю. Но кажется, он не любит животных. Это мы в нем должны победить — самое страшное ведь для ребенка, верно?.. И ещё я чуть-чуть опасаюсь, что он случайно войдет в Страну.
Мальчик переступил за дверью. «Не любит животных». Почему-то эта тётя Маша воображает, что ей всё-всё о нём известно. А его-то как раз животные привлекают. Например, оторвать у жука половину лап и посмотреть, что он будет делать. Из-за этого взрослые всегда ругаются. Но у взрослых притворство. Когда в школе он кошке в морду плеснул кипятком и учительница вызвала Серафиму, та с такими круглыми глазами стояла и всё говорила: «Не могу понять, откуда у него такое». А дома, если букашку увидит или паучка, то сразу: «Колька, иди сюда! Возьми бумажку, раздави и выкини…» И все собаки у неё «гадость», а все кошки «зараза»… Впрочем, и другие взрослые тоже врут. Учительница ему нудила-нудила, что животных нельзя обижать, а сама как будто не знает, что ученые лягушек режут и смотрят, как у них лапки дергаются.
А на террасе продолжался разговор:
— Ну, если ты думаешь, что он войдет в трансфер и окажется в Стране, тогда мы вообще не можем ехать. — Это был голос дяди Юры. — И взять его с собой тоже нельзя. Вчетвером, да ещё с оборудованием на «Стриже» не поместишься. На крышу ведь не сядешь.
— Ну вот, — сказала тетя Маша, — ты меня уже упрекаешь…
— Ничуть. Просто думаю, что сделать, чтобы он к трансферу не подходил. Если б вчера днем мы с Гришей знали, мы бы начали выключать установку, и как раз к утру готово было бы. Хотя вот… Знаешь, я о чём подумал? Если там в комнате придвинуть шкаф к двери. Придвинуть изнутри, а потом выбраться через окно.
— Что ты, Юра! Тогда он сразу поймет, что мы ему не доверяем. А с этого нельзя начинать. Ему дома никто не верил — ни отец, ни эта Серафима. Я о другом думаю. Я его, пожалуй, просто разбужу и скажу, что вот нам надо уехать часов на пять, а он должен не входить в ту комнату. И всё. Как со взрослым человеком. Согласен?
— Н-не знаю. Но если тебе кажется…
— Почему мне одной, Юра? Такие вещи нам нужно решать вдвоём. Раз мы… раз мы скоро будем вместе, Коля тебе должен стать таким же родным, как и мне.
— Конечно, Маша. Я понимаю. Но всё так неожиданно. До вчерашнего дня я ещё ничего не знал.
