— Так вот, Медников, будет серьезное дело тебе, — сказал генерал. — Давно ты просил у меня. Прохор Данилович проведет тебя через линию фронта, а там…
Они склонились втроем над картой.
— Зайти к переправе и поджидать танки. Взять с собой тол… Остальное понятно. Вспомнишь старинку. С тем, чтобы больше не забывать. Ясно?
Медников выпрямился:
— Ясно, товарищ генерал. Вы увидите… Я должен… Я семь шкур спущу с этих «тигров»…
Он замолчал. Стоял вытянувшись, счастливый, сдержанный.
— Не терять ни минуты, — добавил комдив.
Медников и Прохор Данилович вышли.
Как только все необходимые меры были приняты, комдив спросил оперативного дежурного:
— А где же Наташа? Кто принес донесение?
— От нее пришел боец разведроты, товарищ генерал, — ответил дежурный. — Не пришел, а приполз, передал бумагу и сразу потерял сознание. Пришлось отправить в санбат.
Наташа по-прежнему лежала у дороги. Яркие звезды кололи глаза. Задавленная тяжестью того, что упало откуда-то и прибило ее к земле, она не могла ни вздохнуть, ни поднять руки. Боли уже не было. Не было и полного сознания.
Временами Наташа переставала чувствовать на себе тяжесть, и ей казалось, что, может быть, нет и ее самой. Она лежала, погруженная в тишину. Ни один звук не доходил до нее. Она задремала. Ей приснилось: война кончилась, генерал пригласил ее в гости к себе на дачу.
— Тише, тише! Щуку спугнете, — сказал генерал и закинул удочку.
Резкий рокот прошел сквозь кровь, застоявшуюся в ушах, и больно ударил в мозг.
— Тише, тише! Щуку спугнете, — повторила Наташа и открыла глаза.
Прямо перед ней, закрывая звезды, в сторону немцев летели советские самолеты.
Гул с неба спустился на землю.
По полю и по дороге шли самоходные пушки и противотанковые орудия.
Значит, Попрышкин передал генералу ее донесение. Она почувствовала гордость и даже, может быть, зависть к себе самой.
— А если бы все предстояло начать сначала? — спросила она себя.
— Все повторилось бы так же.
— Ты ни в чем не раскаиваешься?
— Нет. Именно так я понимаю счастье.
Орудия приближались.
«Едут, а не знают, что это я вызвала их сюда», подумала Наташа.
И вдруг она поняла, что они не знают и того, что она лежит здесь, и даже того, что она вообще существует.
Головная машина держалась края дороги. Наташа поняла, что ее неминуемо заденет, сомнет или совсем раздавит левой гусеницей, если машина не свернет в сторону. Она хотела крикнуть, но в горле застрял липкий комок свернувшейся крови и грязи.
Впервые в жизни Наташа потеряла веру в свое бессмертие. Ей показалось, что до сих пор времени в ее жизни было совсем мало. Но обиднее всего было даже не это. Обиднее всего было то, что она не погибла раньше, что ей предстоит умереть не в бою, а от своих собственных, советских пушек, вызванных ею самой на эту дорогу.
Когда головная машина поравнялась с нею, Наташа уже не сомневалась, что это конец. Машина прошла на расстоянии нескольких сантиметров. Ее не задело. Наташа вздохнула с облегчением и увидела, что на нее надвигается широкая тень следующей машины. Она глотнула воздух и захлебнулась.
Очнулась Наташа на рассвете. Как узнала она позже, водитель самоходной пушки заметил ее и подобрал с дороги. Теперь она лежала перевязанная в какой-то избе, на просторной деревянной лавке.
— Аршиныч, проверь посты! — приказал чей-то знакомый голос.
— Где я? — спросила она так невнятно и тихо, что ее никто не расслышал. — Где я? — повторила она напрягаясь.
— Наверное, пить просит, — мягко сказал кто-то очень знакомый.
«Генерал Грызлин», узнала Наташа. И она поняла, что осталась жить.
Она беззвучно пошевелила губами. Ее снова никто не понял.
— Вот мы и дошли до рубежа Рославль — Смоленск, — сказал генерал, так и не расслышав, о чем она спрашивает.
Моей матери
Лейтенант Горбунов в 17.30 поднял своих людей в атаку и, выполняя приказ, с боем ворвался на восточную окраину деревни. Часть его стрелков залегла в оледенелых окопах, оставленных немцами. Горбунов, стреляя из автомата, вбежал в темное здание школы. Прерывистое пламя осветило пустую комнату, засыпанную битым кирпичом. Горбунов остановился и перестал стрелять. За спиной он услышал топот ног и тяжелое дыхание победителей. Бойцы занимали класс за классом, распахивая прикладами двери. «Ура» смолкло, и высоким, сорванным голосом лейтенант приказал выпустить три белые ракеты. Таков был установленный приказом знак его боевого успеха. Ракеты ушли в небо, и теперь самому Горбунову следовало ждать сигнала. Красная ракета в юго-западном направлении должна была известить его о начале общего наступления. Горбунову предписывалось поддержать атаку главной охватывающей группы, а затем соединиться с нею для уничтожения врага. Приказ был ясен и немногословен, как всякий хороший приказ.
