Северусу уже незачем было подыгрывать Квотриусу, изображая неземную страсть, поэтому, как только его ноги оказались на ложе, он поджал их, лёг на бок, чтобы было не так больно, продолжая отвлекать разум думами о пытках, какими бы его попотчевали при раскрытии... тогда, и только через некоторое время почувствовал озноб и прикрылся покрывалом…
Квотриус сидел на поджатых коленках, не удосужившись накинуть тунику - ему, видите ли, было жарко после столь активных фрикций! Он так и не преображался, несмотря на все истероидные перепады их отношений вот уже около суток. Теперь к «оживлённому» Снейпу вернулось утерянное было чувство времени, и это постоянство облика сейчас поражало Северуса более всего. Он понимал, что этот подобный Поттеру Квотриус нравится ему. Нравится, несмотря на истеричность, несмотря на то, что он сейчас похож на Поттера, а, может… именно поэтому.
Но этот… оставшийся чужим, несмотря на болезненный половой акт с ним без капли нежности, молодой мужчина был слишком красив, чтобы долго оставаться с далеко не столь выдающимся внешними данными, а, скорее, поражающим более непохожестью на остальных ромеев и их рабов, Северусом. Как и в «настоящем» времени, когда он казался белой вороной среди англичан. Ну да, опушённые бархатными ресницами глаза, роскошные волосы, всё это было у Северуса красивым, даже тональность и модуляции голоса, но не более того. Чрезвычайно бледный, с саркастической усмешкой тонких, сухих губ, с неанглийским, «фирменным» или же фамильным снейповским носом и гордо задранным подбородком, не первой молодости мужчина.
Вечно застёгнутый на все пуговицы многих носимых в Хогвартсе одновременно одежд, преимущественно, чёрных или тёмно-синих, но последних обязательно под чёрной мантией, профессор появлялся в свете во всех оттенках синего, бирюзового и голубого с серебром - цветов герба Снейпов с искусно вышитыми домашними эльфами небольшими гербами - серебряным вороном на тёмно-синем поле.
Чьих губ не касались до Квотриуса ничьи, кроме материнских, ну, да это когда ещё было! Когда молоко кормилицы ещё не обсохло на пухленьких губках младенца!
Со ртом, который никогда не смеялся открыто, безудержно, просто от пришедшего невзначай счастливого момента в жизни. Не было таких моментов в жизни профессора Снейпа за исключением смеха над пошлейшими анекдотами профессора Люпина. До появления и вхождения в жизнь нового персонажа - возлюбленного, желанного, Квотриуса.
Ну, разумеется, Снейп читал «Анну Каренину», чтобы постараться проникнуть в тайну «толстоффщчины». Этот роман читали когда-либо в жизни все образованные магглы и волшебники, иногда даже не по одному разу, чтобы понять всю глубину написанной неким русским гением драмы.
И как воспринимать теперь мольбу этого, не знающего ещё о своей потрясающей, божественной красоте («Красоте «улучшенного» Гарри, каким он сам никогда не станет, хоть в молоках, хоть в щелоках его мой.») неудовлетворённого молодого мужчины, Снейп не знал. Но то, что он увидел в мозгу Квотриуса, заставляло его надеяться на положительный исход всех этих перипетий с обликом, оставшегося любимым брата даже после этого не неумелого, как… тогда, но теперь нарочито грубого соития, безо всякой любовной прелюдии. Может, будучи распалённым любовной игрой и… как положено, растянутым, Северус бы и почувствовал себя иначе во время этого дрянного, животного совокупления.
- Тебе опять не понравилось. Сие означает лишь одно - этот раз да станет последним... такого рода. Мне вовсе не хотелось причинять боль тебе, возлюбленный брат мой и Господин.
С горечью.
- Мне… э… мне почти понравилось, только я успел привыкнуть к ощущению пениса твоего внутри себя, как… В общем, да, не успел я достаточно сильно возбудиться, как ты и заметил. В сём ошибка моя грандиозная. Прости, мой Квотриус, и не принимай сие слишком близко. Во всём виновен только я один, но не ты.
