— Я иногда думаю, что был бы счастлив, если бы рядом со мною всегда был друг, вот как вы, умный, верный, надежный.
— Вы ошибаетесь во мне. Я бросила трех мужчин. Какая уж тут надежность?! — Она горько засмеялась. — Вы что-то сегодня хмурый сверх обычного и непонятный какой-то. Что-то у вас случилось?
— Жена моя, верно, скоро уйдет от меня. Она — отличная женщина, доложу я вам. А я — так… нечто нелепое. — Он махнул рукой. — Не удивлюсь, если придет конец ее терпению.
Сегодня Вяткин опять видел у подъезда губернаторского дома знакомую коляску. Опять из Ташкента прискакал генерал Арендаренко. Да и Лиза нынче показалась ему задумчивой. Вяткин ревновал, но ни за что, даже сам себе, не признался бы в этом…
И до Вяткина многие пытались разыскать руины обсерватории. Листал рукописи Остроумов — бывший учитель Вяткина по семинарии: драгоценные фолианты, упоминавшие о холме Тали-Расад, побывали в руках Наливкина; энергично пропагандировал на страницах «Туркестанских ведомостей» вакуфные документы востоковед и чиновник особых поручений Ростиславов. Он считал вакуфные документы самым верным источником для историков и востоковедов Туркестанского края. К сожалению, Ростиславов слишком рано умер и оставил не так уж много оригинальных работ.
К холму Тали-Расад внимательно присматривался востоковед Борис Николаевич Кастальский, начальник самаркандской инженерной дистанции, ирригатор и воинский чин. Борис Николаевич собирал рукописи, археологические редкости, и коллекции его — интальи, геммы и камеи, его оссуарии — были известны не только ученым Средней Азии и России, но и за рубежом.
Каждое утро, отправляясь на Зеравшан, Кастальский проезжал по урочищу Нахши-Джехан с холмом Тали-Расад, всматривался в отлогие контуры каменистого гребня со следами каких-то построек, пытался представить, что там может быть…
Но, видно, надо было иметь воображение и археологическое чутье Василия Лаврентьевича, чтобы под полянами маков и тысячелистника рассмотреть остатки некогда полыхавшей здесь жизни, схватки врагов, пожары и сражения мучеников науки и ее озверелых недругов. Остатки изразцового, узорного, с витражами из цветных стекол ажурного здания лежали под слоем глины и битого красного кирпича.
Все его предтечи вчитывались в сообщения Абдарраззака Самарканди, антологии Давлет-шаха, «Бабур-намэ», Мирхонда и Хондемира. Верно, многим собирателям вакуфных грамот попадались на глаза и описания земель, прилежащих к мечетям, медресе, могилам святых, домам для омовений, родовым поместьям, но никто из них не сопоставил фактов так, как это сделал Вяткин.
И вот — успех! Это Василий Лаврентьевич не без удовольствия называл судьбою. Те же Ростиславов, Идаров! Не они ли указывали на наличие в окрестностях урочища Нахши-Джехан большого количества битого кирпича и раскрошенных изразцов, наконец, само название холма, бытовавшее среди местного населения, Тали-Расад, то есть Подножие обсерватории! Неужели это не подсказывает, что именно тут? А открытие сделал все-таки Василий Лаврентьевич, сын казака, солдата, мужика. Но Елене этого не понять. Она — женщина…
Занималось раннее утро хмурого, но еще теплого бабьего лета. Пока погода стояла сухая, Елена Александровна любила проводить в седле эти ранние часы, когда город еще спал, а сады и поля уже славили день.
Вскочив в седло, она миновала еще пышный цветник возле дома, проехала по двору своего завода с горами приготовленных для сушки дынь, мешками сушеного урюка и навесами, под которыми у незатухающих печей день и ночь шла серная обработка винограда для кишмиша.
Мельком взглянув на хозяйство, Елена Александровна объехала с десяток арб с фруктами, выстроившихся у ворот завода, подняла в рысь кобылу и вынеслась на пыльную загородную дорогу, пролегшую по берегу Сиаба. Здесь она придержала Шеллу и поехала шагом, жадно вдыхая влажный утренний воздух с растворенными запахами мокрой листвы, прозрачной, уже по-осеннему холодной воды и пыльной дороги, которая только в Туркестане пахнет совсем по-особенному: весною — пронзительно и сладковато свежей травой и цветами обочин, летом — песком и зноем, зимою — саманом и снегом, дымком кизяка; осенью дорога благоухала мокрой лессовой пылью, спелой джидой тугаев и горькой корой тополей, срубленных в прибрежных рощах Сиаба.
И казалось, именно эта осенняя горечь, разлитая в воздухе, тревожила мысли, будоражила душу.
«Всю жизнь мне твердят, — думала Елена Александровна, — что надо жить, как все люди. Любить только мужа, заботиться только о своей семье, думать только о нарядах, читать исключительно любовные романы и Евангелие, дружить только с дамами своего круга…»
Но люди — разные! И не все могут уложиться в рамки общепринятой нормы. Есть натуры, которым в этих рамках всего слишком много, а есть и такие, — вот как она сама, — которым нужно больше того, что доверху заполняет жизнь обычной женщины. Романы она бросила читать в двадцать лет, сразу же после того, как рассталась с уехавшим на войну женихом и первым мужем.