Все рассмеялись. А Василий Лаврентьевич покачал головою: его друзья научились русской грамоте не у него, близкого им человека, а у его заезжего брата. И когда тот успел? Он же, друг этих людей, не нашел времени, чтобы сделать полезное для них дело. Так с чьей же стороны идет это «делание добра»? Где же они у него, Вяткина, благородные движения души? «Обюрократился совсем, — думал он с горечью, — человеком быть перестал!»
Зиму Василий Лаврентьевич прилежно работал в музее. Реставрационная работа всегда нравилась Вяткину. Именно ее-то он и считал в музее самой главной и самой нужной. Процесс воссоздания исторического экспоната в его первозданном виде увлекателен, что и говорить, — но для Вяткина он был тем более любезен, что все эти разбитые чашки, сломанные металлические предметы, стеклянные осколки, глиняные статуэтки он находил сам. Работа успокаивала мысли и делала призрачными все неприятности на свете. В самом деле, чего стоят все наши треволнения, если разбитая амфора, ожившая в твоих руках, тысячу лет тому назад видела солнце, слышала пение соловья, ощущала аромат розы, — все призрачно, все преходяще! Стоит ли переживать и печалиться по пустякам? Люди еще более хрупки, чем эта керамическая прелесть?
В то хмурое утро Василий Лаврентьевич тоже сидел и склеивал черепки чаши, найденной им когда-то на Афрасиабе.
Клей он придумал сам. Склеит два черепочка и свяжет веревочкой, чтобы высохли. Потом еще два. И так всю чашку склеит и высушит. Нервы успокаиваются. А вот сосед — Сергей Христофорович Файнер, врач, приглашает на охоту. И хоть на выездах с ними вечно что-нибудь случается, опять позвал Вяткина в горы.
— Кстати, мне губернатор предложил купить в Агалыке, — рассказывал доктор, набивая патроны, — несколько участков. Дачу.
— Кто же станет жить на этой даче? Ведь она на безлесных горах.
— Сделаю горно-туберкулезный санаторий. Бальнеологический курорт.
Деревья стояли в розовой изморози. Пели кишлачные петухи, летели на кормежку голуби. Женщины шли за водою к родниковому арыку.
Дорога к Даргому, припорошенная снежком, уводила далеко в степь за мостом, к самым горам — голубым и розовым от утреннего солнца.
— Эко снежище! — похвалил Василий Лаврентьевич горы. — Видно, быть урожаю.
— Надеюсь. Если сейчас купить землю, что выгодно посеять?
— В зависимости от того, что за земля, как орошается, сколько солнца.
— Смотрите-ка, всадник! — указал Сергей Христофорович куда-то влево и перекинул из-за спины ружье.
— Джигит какой-нибудь нарочный, — спокойно ответил Вяткин, — или, может быть, тоже охотник?
Всадник тем временем приближался, и вскоре дальнозоркий Вяткин смог разглядеть карего коня и сидящего на нем человека, одетого в рыжий суконный чапан и лисью шапку, за плечами всадника болталась охотничья двустволка, а к седлу была приторочена дикая горная коза.
— Да это же Эсам-ходжа! — воскликнул Василий Лаврентьевич.
— И верно. Теперь и я узнал, — обрадовался Файнер. — Эй, Эсам-ака! — крикнул он и озорно поскакал ему навстречу. Вяткин тоже повернул коня.
Во всей позе Эсама-ходжи, в том, как он погонял коня, как торопил его и пригнулся к седлу, словно хотел раньше его долететь, — чувствовалась тревога. Вяткин пришпорил своего гнедого, вынесся вслед за Файнером, на едва приметную, видимо, пастушью тропу.
— Я нашел Буйджан! — выдохнул Эсам-ходжа, вытирая с лица пот.
— Кого? — не сразу понял Василий Лаврентьевич.
— Жену Абу-Саида Магзума, внучку Курбанджан Датхо, едемте!
— Куда же можно ехать на таком усталом коне, — указал Вяткин на взмыленного коня Эсама-ходжи, — и почему так спешно?
— Там. В горах. Вы сами увидите. И доктор пусть обязательно едет. Хорошо?
— Объясните, куда ехать, и мы поедем. А сами отправляйтесь домой, иначе загубите лошадь.
— Э! Что лошадь! Человека бы не потерять! Без меня вы ничего не найдете.
— Тогда садитесь позади моего седла, а коня привяжите к седлу доктора.
Они двинулись по пастушьей тропе, звенели подковы лошадей, да позади себя слышал Вяткин гулкое дыхание друга. Рассказывать Эсам не мог. Только объяснил, что надо ехать в кишлак Тали-Нур, вон к той лощине. Там он арбу оставил в чайхане у тополя. Ночь не спал, а чуть свет поскакал за помощью. Буйджан плохо. Умрет, наверное…
— Сергей Христофорович, вы, надеюсь, захватили свой чемоданчик?
— Разумеется. А что, срочное что-нибудь?
— Да не знаю еще. Но, кажется, наша охота опять сорвалась.
Всадники спешились у невысокого айвана. Чайхана была полна народа. Чайханщик, увидав русских, заспешил навстречу наибам[8].
— Что здесь происходит? Что за сходка? — спросил Вяткин.