Овеянный мрачной сказкой и кровавой былью, спит Гур-Эмир. Время точит и разрушает камни, зеленая плесень обнесла его до половины узорных стен, влагой и ирисами дышит квадратный дворик, косматыми потоками сбегают с купола, арок, перекрытий зеленые ветки каперсов с белой пеной цветов и бутонов.
Гибнет здание. Скоро рухнет. Стоять ему, верно, еще не больше столетия. На одной из стен Гур-Эмира написано:
«Мир — долгий час, а потому запасайся терпением».
Со свечой в руках Василий Лаврентьевич спускается в склеп, склоняется над могилами Тимура и Улугбека, Шахруха, святых сейидов.
На мраморе — родословная:
«Амир Тимур, сын амира Тарагая, сына амира Бергуля, сына амира Айлянгира, сына амира Тутумтина… восходящего пятой степенью родства к Чингисхану».
На самом деле — нет, не восходит родословная мелкопоместных эмиров из Шахрисабза к Чингисхану! Вяткин улыбается: он разгадал хитрость тимуридов, пышная родословная приписана Тимуру для того, чтобы никто не мог оспаривать их права на государственную власть в Туркестане. Заботы о бренном перед лицом вечности…
Вот и у Василия Лаврентьевича Вяткина, небольшого чиновника Туркестанского департамента, тоже заботы о вечности. Раз уж никому нет дела до беды, нависшей над шедевром восточной архитектуры — что ж, он отдаст на ее ремонт свое жалование. И бухарский мастер Усто Пулад укрепит за эти небольшие деньги свод разрушающейся усыпальницы. Пусть стоит на радость человеческому взору. До лучших времен.
Високосный год начала империалистической войны совпал с годом Змеи восточного летосчисления. Зловещий год! Он связан в преданиях с вереницей бед и несчастий — засухой и наводнением, неурожаем и бескормицей, голодом и болезнями.
Переменился и Василий Лаврентьевич. Лицо его сделалось жестким, костистым, борода поседела, стала клочковатой, появилось в ней что-то стариковское, патриархальное. Лоб оголился, над ним свисали все еще густые, но уже припорошенные инеем волосы. У глаз — морщины, зато взгляд их — острее и проницательнее.
Разрушение университета в бельгийском городе Лувене и разгром Реймса, с его знаменитым готическим собором, произвели на Вяткина удручающее впечатление. И надумал он, после многих бессонных ночей, выступить с «Прокламацией в защиту памятников старины и культуры».
С огромным воодушевлением написал он свою прокламацию! Ему казалось: уж теперь-то все встанет на место. Он — член Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии и Лондонского королевского географического общества. Его услышат — и поймут…
В ту минуту, когда Василий Лаврентьевич, торопясь отослать, вкладывал в конверт прокламацию, дверь без стука отворилась — и в кабинет вошел бледный, как смерть, Эгам-ходжа:
— Брата убили. В Джизаке во время восстания.
Вяткин с горьким недоумением взглянул на конверт — и бросил его. Что дадут призывы? Надо работать.
Василий Лаврентьевич беседовал с гончарами Самарканда. Искусство самаркандских кулолей-гончаров в последние века упало. С появлением фарфоровой посуды, которая крепко вошла в быт и обиход Востока, гончары в редких домах сохранили семейное ремесло. Но старики, носители секретов ремесла, знали порядочное количество рецептов поливы, приготовления черепка, который бы не давал трещин и прочно держал глазурь, технологию кашинных плиток, которая прославила самаркандские мозаики и сделала изразцовые одежды самаркандских зданий более нарядными и долговечными. Гончары даже пробовали их делать и показывали Вяткину. Но никто не мог добиться достаточной прочности изразца. Сочные же краски старых изразцов и за пятьсот лет не поблекли.
Однажды, работая по реставрации Рухабада, глиняного мавзолея, построенного Тимуром над могилой шейха Бурхануддина Сагарджи — покровителя самаркандских гончаров, Вяткин разговорился со служителем усыпальницы. Мулла Хакбар показал ему сохранившуюся у него рисалю — устав этого цеха.
Наряду с ритуальными молитвами, в рисале приводились описания некоторых процессов производства. В частности, сообщалось, что обжиг кашинной плитки ведется в отдельной печи. Печь следует топить отборными видами кустарников, это влияет на результаты обжига. Из деликатности Василий Лаврентьевич не стал просить муллу Хакбара продать ему рисалю. Хорошо уже, что тот разрешил переписать нужное место. Вяткин решил соорудить в одной из медресе эту особую печь.
…То мартовское утро было ясным. Прошедший дождь смыл остатки снега, обнажились набухшие почки деревьев, капли алмазами повисли на концах цветочных бутонов. Сияли лаком изразцов купола и минареты, золотом искрились мозаичные панно порталов и арок, как говорил поэт — «спорили с небом голубизною и с бирюзой — бирюзою».
