Все засмеялись, и Датхо мило, совершенно по-девичьи, прикрыла красивый свой рот рукавом ситцевого платья. Василий Лаврентьевич и Зульфикар-ата сняли верхний, довольно тяжелый сундук и развязали веревки. Курбанджан Датхо перекинула вперед свои черные косы, к которым была привязана громадная связка ключей — так развивают горделивую осанку у киргизских девушек и женщин, безошибочно нашла нужный ключ и открыла им завинчивающийся замок — произведение домашнего кузнеца-умельца.
В первом сундуке лежали бумаги чиновников Худоярхана, они касались подушного налога тех местностей, в которых был Датхою первый муж Курбанджан — Алимбек.
— С кого шкуру драли, из кого кровь пили, — все здесь обозначено, — хмуро сказал Зульфикар, — добрый человек взглянет, кровью заплачет.
Бумаги были сложены аккуратными пачками и перевязаны кишечными жилками. Это была канцелярия кокандских ханов, со всеми страшными подробностями рассказывавшая о горечи и боли киргизского народа в ханстве Худояра.
Датхо поджала губы, гордо подняла голову и, ничего не ответив Зульфикару, — по причине плебейского происхождения слова его в семье Датхо никогда в расчет не принимались, — вышла из юрты легкой изящной походкой.
Абу-Саид сразу принялся рассматривать документы.
Несмотря на стремление Василия Лаврентьевича спешно возвратиться в Самарканд, узнав о том, что в сундуках Курбанджан Датхо хранятся не только малоинтересные бумаги кокандских кушбеги, но и архив самого Худоярхана, переброшенный сюда из киргизской крепости Суук, он и сам заинтересовался «раскопками» Абу-Саида.
— Вы уж, пожалуйста, домулла, все, что касается тимуридов, откладывайте в одну сторонку, вот сюда, — просил он друга. — Тимуридские дела, душа моя, ключ к истории культуры всего вашего народа. Именно здесь, в XV веке, надо искать период расцвета, который так или иначе определил развитие искусства и науки в Туркестане. Если хотите, даже и экономики в связи с этим.
Абу-Саид Магзум молча разбирал документы, потом поднял голову:
— Здесь я рассчитываю найти разгадку одной своей тайны, Василь-ака. Иначе я бы не согласился рыться в этих пахнущих дымом и кизяком бумагах.
— Какую тайну вы имеете в виду, уважаемый?
— Незадолго до нашего отъезда из Самарканда ко мне из Бухары приезжал преподаватель медресе Баданбек. Он рассказывал, что ему случилось быть в библиотеке эмира Бухары, где и архив его хранится. Так вот, в переписке между поэтом Мавляна Джами и звездой поэзии Мир-Алишером Навои имеются, говорит он, прямые указания на то, что потомки Ходжи Убайдуллы Ахрара учились в медресе Мирзы Улугбека математике и астрономии у Али Кушчи много лет спустя после смерти хакана и ни на мгновенье занятия в этом благословенном медресе не прекращались.
Василий Лаврентьевич отложил бумаги и подошел к Абу-Саиду.
— Я слышал об этом из уст надежных людей. Но если есть прямые свидетельства, письма — это уже другое дело.
— Бартольд учил нас с отцом: если, говорил он, кто-нибудь рассказывает, как все было — это еще не история. Документ — уже история. Только ему можно верить. Я и хочу здесь найти такие письма, в которых бы подтвердилась насильственная смерть Мирзы Улугбека, бегство Али Кушчи, разрушение обсерватории, убийство Мирзы Абдуллатифа, убийство Мирзы Абдуллы, который фактически управлял при Мирзе Абу-Саиде Тимуриде.
— Бартольд, конечно, прав, — ответил глухо Вяткин и почувствовал, что у него от волнения перехватило горло. — Документы — это история. Но еще больше доказательств приносят памятники материальной культуры.
— Я не понял.
— Найти бы остатки, разрушенные стены и приборы обсерватории Улугбека! Чуешь, душа моя?
Из поездки на Алай Василий Лаврентьевич вернулся в Самарканд часов в десять вечера.
Полная луна освещала улицу, серебрила деревья, сверкала на мутных гребешках волн бурливых весенних арыков. В окнах домов было темно, город готовился ко сну. Да и в доме Вяткиных не видно было огня. На подоконнике спальни белел в глиняной крынке букет сирени. Калитка была открыта, и Вяткин вошел в сад. Цвела белая, лиловая, синяя сирень, наполняя запахом двор, сад, дом, улицу. Цветущие ветви, одетые в кружево, перегибались через забор, тянулись к террасе, заглядывали в окна. Букеты сирени стояли на ступенях крыльца, возле дорожки на садовой скамье.
Он взял в условленном месте ключ и вошел в дом. Лизы не было. Вяткин вымылся, переоделся, съел приготовленную Лизой в кухне гречневую кашу, запил холодным молоком. Постоял, подумал. Потом прислушался, разобрал звучавшие вдали звуки музыки и пошел в офицерское собрание.
В зале шли танцы. Блистательный, недавно произведенный в генералы Георгий Алексеевич Арендаренко танцевал мазурку с двумя дамами. И Вяткин скорее почувствовал, чем увидел, что дамой справа была Лизанька. Его жена.
