— Вчерашняя. Сюда приходит на день позже. Помните, как там говорится в сообщении: за последние дни… противник развернул наступательные действия!.. За последние дни! — подчеркнул он еще раз. — А может, начал еще раньше, но русские только теперь решились сообщить о положении.
— Думаешь, события развиваются?
— Батенька капитан! — сказал Балтазар фамильярным тоном. — Ты же штабист, какого черта! Читай хоть немного между строчек, и ты поймешь, что русским труба.
— Возможно! — сказал Новак, все еще сомневаясь.
— Никакого «возможно», господин Новак! Это так же точно, как то, что я вижу вас, а вы меня.
— Почему ты так думаешь? — вмешался в разговор Корбу. — Может быть, русские сообщили об этом как раз потому, что события не получили своего развития.
— Нет, получили! И я основываюсь на фактах, которых нет в сообщении. Собственными глазами видел. Отличнейшие факты!
Возбуждение, которое охватило его, оказалось настолько велико, что заразило и других. Они сгрудились, словно для того, чтобы выслушать неслыханную тайну, дрожа от любопытства и нетерпения.
Балтазар осмотрелся и не заметил никакой опасности. По боковой аллее задумчиво бродил какой-то немец. Балтазар обнял их за плечи и низким взволнованным голосом прошептал:
— Слушайте хорошенько! На холмах, по ту сторону леса, где речка, русские параллельно железной дороге создают линию обороны.
Весть потрясла их, словно взрыв, настолько невозможной и невероятной казалась сообщенная новость.
— Да?! — не удержался от восклицания Новак. — Эдак ты нас с ума сведешь.
— Вот те крест! — широко перекрестился Балтазар.
— Земляные работы?
— Траншеи, ходы сообщения, позиции для артиллерии, колючая проволока.
— Солдаты?
— Уйма. Много моторизованных частей.
— А может быть, маневры резервных частей?
— Нет! Уж очень все делается в спешке и панике.
— Невообразимо! Значит?..
— Фронт прорван. Немцы наступают. Русские пытаются их где-то остановить. Им необходимо иметь для этого несколько оборонительных рубежей. Отсюда и беспокойство солдат, и тревога, которую я увидел в глазах деревенских жителей, и мое впечатление. Думаю, что общее наступление идет в направлении Горького с целью прорвать фронт обороны, расчленить северную и южную группировки и окружить Москву.
Реакция была разной. Балтазар упивался собственным возбуждением. Новак выглядел ошалелым. В его воображении случившееся вдруг обрело колоссальные размеры: немецкое наступление своими огромными клешнями с севера и юга неудержимо стремилось задушить Москву. Глаза его заблестели, ему тут же представились ринувшиеся в атаку людские лавины, в ушах зазвучал гул моторизованных частей, которые не сегодня-завтра будут здесь, сломают и раздавят гусеницами лагерные ворота. По всему телу пробежала дрожь в тот момент, когда воображаемое стало казаться реальностью.
Только Штефан Корбу, вконец изнуренный размышлениями, вдруг почувствовал, что его начинает мучить страх:
«Придут! Голеску был прав. Что же тогда случится с антифашистами?» Один был опьянен, другой сбит с толку тем, что мог бы потерять все, необдуманно бросившись в неизвестность, третий — напуган перспективой развязки, которую он раньше счел бы невозможной.
Новак беспомощно опустился на скамейку. Он едва мог проговорить:
— Не лучше ли нам отказаться от побега и подождать?
— Нет! — закричал почти в то же мгновение Штефан Корбу. — Ни за что на свете!
— Более того, — вмешался Балтазар, — это была бы самая большая глупость.
— Я думаю, они придут сюда быстрее, чем мы туда.
— Но кто тебе гарантирует, что сегодня или завтра ночью не поднимут тебя с койки, не погрузят в машины и не отвезут бог знает куда? — Балтазар тряхнул Новака за плечи, стараясь быть как можно более убедительным. — Понимаешь, человече? И, кроме того, кто тебе гарантирует, что в столь отчаянной ситуации, когда не знаешь, где перевести дух, они оставят тебя в живых? А в день, когда наши окажутся здесь, в лагере будут одни трупы. Разве тебе кто-нибудь даст хоть какую гарантию?
Доводы были убедительными. На лице Новака появились первые признаки страха.
— И тогда? — спросил он.
— Просто и бесповоротно: готовимся к побегу. Только нечего тебе больше колебаться.
— Я не колеблюсь.
— А задаешь вопросы.
— Законные!
— Бессмысленные!
— Дорогой Барбу… — извиняющимся тоном начал оправдываться капитан.
— Разумеется, не имеет смысла нам ссориться, — миролюбиво заговорил Балтазар. — Но если у нас нет единодушия, если мы не представляем собою сцементированную группу, если не будем действовать как единый организм и единая душа, тогда, по крайней мере, об этом надо знать с самого начала… Идешь или не идешь?
— Иду! — невнятно проговорил Новак.
— А ты, Корбу?
— Да!
— Тогда я беру команду на себя. Требую слепого повиновения, как на войне, без ропота и колебаний, в той мере, в которой я обязуюсь отвечать головой за ваши головы. Или мы живыми доберемся до наших, или погибнем все до одного. Другого пути нет.
Тот факт, что лейтенант Балтазар знал русский язык и показал неожиданную властную решимость перед остальными двумя, утвердил за ним без противоборства право распоряжаться.
