Но вот наконец и лес! Деревья, окруженные кустарником, словно огромная, бесконечная, концентрично расположенная сеть, напоминали огромную металлическую цепь. И все тот же усиливающийся хруст, создающий впечатление, будто бы за ними гонится целая армия невидимых преследователей, то же неведомо откуда взявшееся эхо, перекатывающееся через них с тем, чтобы снова возвратиться и раздавить их. В этих раскатах эха трудно было различить, где плод воображения, а где реальная опасность.
Так они бежали не зная куда долгое время один за другим, не говоря ни слова, подгоняемые одновременно видом деревьев, казавшихся им солдатами, целившимися в них, и страхом, осевшим в их душах, словно свинцовый балласт. Бежали долго, пока не решили, что густота леса вполне защищает их. Со стороны железной дороги не долетал никакой шум. Долго они смотрели друг на друга, словно желая убедиться, что их по-прежнему трое. Казалось, все пришло в норму, суровую и беспощадную. Но тут вдруг это относительное спокойствие было нарушено отчаянным криком Балтазара:
— Господин капитан, где мешок? Мешок с продовольствием?! Где?!
Новак беспомощно огляделся вокруг, словно пытаясь понять, какое дьявольское колдовство сорвало у него со спины мешок. Он настолько растерялся, что стал его искать под одеждой, хотя знал, что не брал его из вагона. Балтазар, с налитыми кровью глазами, медленно подошел к нему.
— Несчастный, что нам теперь делать?!
Так началось хождение по мукам. До Курска по прямой линии нужно было пройти свыше шестисот километров…
Балтазар ошибался. В распоряжении командования лагеря в Березовке собак-ищеек не было. Девяткину пришлось доложить о побеге командованию в Горький и сообщить районной милиции. Первые расследования ничего не прояснили. Пленные до сих пор в который раз задавали себе один и тот же вопрос: «Как они могли бежать?» Сам Девяткин запутался в десятке различных предположений. Он пошел в лагерь, вошел в казарму румынских военнопленных и долго рассматривал койки беглецов, к которым никто не осмеливался прикасаться. Он не мог сказать, говорил ли когда-нибудь с кем-либо из беглецов, что-то лица их ему не удавалось припомнить. Их имена, кое-какие общие сведения о каждом — вот и все, что было в его распоряжении. Глядя на белые мятые простыни, он не мог представить себе этих людей. Отсутствие каких-либо конкретных данных затрудняло объяснение причин побега, тайну его организации и особенно то, каким путем они смогли уйти.
«Ничего! — пытался успокоить себя Девяткин. — Узнаем и это, когда их приведут назад».
Глубоко убежденный в такой развязке, он вышел во двор с чувством того, что с минуты на минуту зазвонит телефон и подтвердит это. Дождь перестал. Однако небо все еще хмурилось, а в воздухе висели белые паруса туманов. Созерцая с порога казармы покрытый лужами двор, Девяткин мучился над разрешением вопросов: какой путь избрали беглецы и где они теперь?
Пришел дежурный офицер и доложил, что в стенах не найдено ни единого пролома, никаких признаков их преодоления. Девяткин излил все свое зло на дежурного офицера и ночной караул еще в тот момент, когда ему сообщили о побеге. Так что теперь, как бы ни была разгневана его душа, он воспринял сообщение дежурного офицера спокойно. На этот раз он лишь пристально посмотрел ему в глаза и с молчаливым укором покачал головой. Потом медленно, продолжая размышлять над мучившими его вопросами, направился к воротам. В нескольких шагах от них он с мрачным вниманием оглядел их, и тут же у него сверкнула мысль:
«Здесь они бежали! Только здесь они могли бежать!»
Вспомнив ночную бурю с громом, молниями и проливным дождем, не прекращавшимся до самого утра, из-за чего, собственно говоря, часовые и спрятались в будках (о чем ими и было доложено), он понял, что часовые не могли увидеть человека или услышать его шаги в такой кромешной тьме и грохоте. Девяткин вдруг ясно себе представил, как они без труда и уверенно перелезли через главные ворота.
«Им нельзя отказать в изобретательности! — был вынужден признать начальник. — Решение чертовски простое, а их смелость в самом деле необычайная. Что поделаешь! Провели нас. Но, как говорится, смеется тот, кто смеется последним!»
Однако утешение это было вынужденным. Он не мог избавиться от ощущения досады, что все вокруг так быстро успокоились. Казалось, между ним и массой пленных возник барьер, сквозь который за ним внимательно следили одновременно мрачные глаза, выражавшие явный триумф над ним. Это ощущение начало досаждать ему еще с момента посещения румынских казарм, где все время вокруг него царило тяжелое молчание. Часть людей опасалась введения каких-либо ограничений общего характера, в глазах других Девяткин смог прочесть тайное удовлетворение. Уж не с их ли согласия совершен побег?
