— Объяснения только для тебя. Ему скажи, что я свихнулся. Мне все равно.
— Иного объяснения я и не вижу, — возразил Анкуце.
— Нет, оно существует! Одно, о котором ты даже и не предполагаешь. Вечером ты просил, чтобы я сказал тебе, почему совершил побег. Теперь я скажу. Впрочем, это тайна. Но я знаю тебя и Иоакима и убежден, что вы будете молчать. Так вот, месяц тому назад я был уверен, что Иоана Молдовяну умерла, и не мог более жить в том же самом мире, в котором ее знал живой!
Он облегченно вздохнул и посмотрел в широко открытые глаза своего собеседника. У Анкуце же перехватило дыхание. Простое упоминание имени Иоаны без всякого желания мистифицировать атмосферу предвещало что-то печальное.
— Хочешь сказать… — едва сумел невнятно произнести Анкуце.
— Да! — с остервенением бросил Корбу. — Я ее любил! Моя жизнь не имела никакого смысла без Иоаны Молдовяну. Я сам испортил себе существование этой любовью, которая с самого начала обещала быть роковой.
— Ты сумасшедший! — процедил сквозь зубы, придя в себя, доктор.
— Но не в том смысле, который ты придаешь этому слову. Всякая любовь несет в себе элемент ненормальности. Что касается меня, то тут она, видно, перешла всякие границы.
— Божий ты человек, а я, как же я… Иоаким…
— У тебя найдется смелости отрицать все это?
— Разумеется, нет! — был вынужден допустить Анкуце. — Я другое хотел сказать.
— Знаю! Вы возвели любовь в политическую веру. Влюбившись в нее, вы воодушевились ее верой и удовлетворились этим. Я же страстно желал большего. Между женщиной и идеей, которую она представляла, вы поставили условный барьер. Я же не ставил никаких барьеров, хотя она и жена комиссара; вы испугались расстаться с ним и держите ее только в своей душе. Разумеется, в переносном смысле! Такая любовь, как моя, вас очень утомила бы, а любая возможность существования единства Иоаны и комиссара подвергла бы вас эротическим мукам. Я поздравляю вас с усилиями, которые вы приложили, чтобы сохранить свою платоническую любовь. Я не смог или, точнее, не хотел этого. Такая аномалия была приятна мне, она меня экзальтировала, возвышала, у меня появлялись качества, которых не было ни у кого из вас. Меня всегда это пьянило и помогало легче переносить плен. Ты думаешь, я не понимал иллюзорности моей страсти? Понимал, но мне нравилось гореть и страдать.
— Ты мне, однако, никогда об этом не говорил! — упрекнул его Анкуце.
— Однажды я хотел это сделать. В день Нового года. Утром, после того как стало известно об эпидемии тифа. Помнишь, ты меня застал в зале, когда я стоял, прижавшись лбом к стеклу? Я следил, как она шла к воротам рядом с комиссаром. Тогда мне захотелось впервые освободиться от своей тайны. Но в то же утро и ты, и Иоаким сами заговорили со мной об Иоане. Тогда я отказался от этой мысли, решив, что буду ей более верным, если никто ничего не узнает. Потом я слышал, как многие другие признавались в своей любви к Иоане. Кондейеску, Тернгрен, Марене, Хепинг, Тордаи… Не знаю почему, но, если бы у меня была возможность раскрыть сердца многих пленных Березовки, я убежден, что и там нашел бы эту тайну. Психоз, разумеется, объясним. Только я, единственный из всех, любил ее по-другому.
— Все это ты заявил на допросе?
— Как я мог это сделать? Прокурор все равно ничего не понял бы. Или, может быть, подумал, что я смеюсь над ним. Помимо всего прочего, столь шаткие скоротечные явления никогда не были юридическими аргументами. Все равно мне было бы не спастись. Ну и пусть мое молчание перейдет в бесконечное безмолвие. Штефан Корбу вернется в круговорот Вселенной.
— Но ты дал ей когда-нибудь понять?
— Нет!
— А тогда зачем обременяешь меня своей тайной?
— В подвале госпиталя между двумя балками у меня остались адресованные ей письма и глиняная статуэтка. Мне нравилось видеть в ней Иоану. Я не хотел, чтобы она попала в чьи-либо руки. Вот почему и прошу тебя, если что-либо случится… Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать… Возьми их ты! Разбей, сожги, одним словом, пусть исчезнут вместе со мной!
Трудно было выдержать все это. Непредвиденная исповедь вызывала боль невозможностью что-либо исправить. Образ Иоаны то появлялся, то исчезал в странной игре воображения собеседников.
Доктор Тот кончил перевязку и, как всегда невозмутимо, ожидал конца их разговора. Анкуце не мог оторвать глаз от Штефана Корбу, лежащего неподвижно на краю кровати. Он сел рядом и обнял его за плечи.
— Прошу тебя, скажи: что это за история со стеклом?
