Эта была настоящая паутина вопросов, сквозь которую непрерывно прогоняли подсудимого. В конце концов его загоняли в угол, из которого не было никакого выхода.
И снова неумолимый голос председателя:
— Товарищ секретарь, зачитайте обвинительное заключение!
Чтение обвинительного заключения длилось довольно долго, так как параллельно с русским текстом делался перевод на румынский язык. Большие паузы между частями помогали Голеску сконцентрировать внимание на чтении. Пораженный сначала необычностью приключения, многими элементами организации побега, деталями бегства к Курску, которые ему были совершенно незнакомы, он к концу замер, ожидая, что вот-вот произнесут его имя, уточнят, какую роль играл он в составлении списка пленных Березовки.
Катастрофа казалась неизбежной. Рано или поздно его имя должно было прозвучать как взрыв. Люди станут искать его глазами. А он, как попавший в капкан зверь, должен будет перенести давящую пустоту, образовавшуюся вокруг него, потом медленно встанет со скамьи и, едва передвигая ноги, полумертвым пойдет на скамью подсудимых и сядет справа от Новака.
«Идиот! Я же ому говорил, чтобы в случае чего порвал бумагу и проглотил!»
Как ему хотелось сохранить силы, прийти в себя и закричать русским прямо в лицо все, что накипело на душе!
Но он не помнил ни слова из специально приготовленной им речи. Потрясающая логика, согласно которой он стал бы в свою очередь обвинителем, смысл речи которого выходил бы за узкие рамки этого процесса и был бы обращен прежде всего к сущности исторического процесса активного противопоставления России Румынии на основе европейских законов, страшная логика, благодаря которой он два года оказывал сопротивление коммунистическому давлению и на основе которой он мысленно построил речь, — все это расползлось, словно гнилая кисея.
Тело покрылось холодным потом, мысли стали беспорядочными, в глазах нависла какая-то мгла, вещи и люди вокруг потеряли очертания. Совершенно подавленный, он отдался на волю бурного течения.
Голеску растерянно вздрогнул, услышав вопрос председателя, обращенный к капитану Новаку:
— Вам принадлежит инициатива составления списка пленных Березовки?
Голеску готов был встать и закричать: «Ничего не знаю! Я ни в чем не виноват!» — но он быстро взял себя в руки, поняв, что председатель продолжает:
— Или эта идея вам была внушена кем-нибудь? Кем именно?
Значит, закончилось чтение обвинительного заключения, председатель стал допрашивать подсудимых. Вероятно, пока Голеску был занят собственными переживаниями, прочие вопросы уже оказались выясненными и остались только те, которые для него были самыми сокровенными и тревожащими.
— Вы по собственной инициативе составили список? Или эту мысль вам внушил кто-то другой? И кто именно? Отвечайте, кто?
Капитан Новак стоял, держась за спинку скамьи подсудимых. Он внимательно слушал перевод, делал перерыв, чтобы собраться с мыслями (время, которое Голеску казалось бесконечным и мучительным, словно боль от грубо потревоженной раны), после чего четко ответил:
— Я составил его по собственной инициативе. Никто другой не знал о его существовании.
Вздох облегчения Голеску послышался в тишине зала как шипение.
— Значит, вам никто не внушал такую мысль? — в третий раз возвращался к тому же председатель.
— Нет, никто!
Голеску чувствовал себя спасенным, однако он не понимал позиции Новака.
«Возможно, — думал он, — приближение смерти лишает человека способности нормально мыслить. Не исключено, что он потерял память. Может быть, даже если они сделают очную ставку, он меня не признает».
— С какой целью вы составили список? — продолжал спрашивать председатель.
— Я боялся, что при переходе туда меня расстреляют. И чтобы не сочли меня за шпиона и не расстреляли, я взял с собой список как подтверждение своей лояльности, чтобы защитить себя от любой случайности.
— И все?
— Конечно, был и другой смысл. Почему мне не быть искренним? После того как я прибыл бы в Румынию, я зашел бы в семьи всех моих здешних знакомых и сказал бы им, что их родственники живы и пусть они их ждут. Эта миссия мне нравилась, и я бы стал в глазах всех героем, мучеником…
Голеску вздрогнул. Использование тех же самых слов напомнило ему о собственных мечтаниях. На мгновение в нем вспыхнуло чувство ревности к положению Новака, в нем закипел гнев за то, что его обманули, отняли у него последний шанс бросить русским в лицо свою досаду и ненависть. Ведь в любом случае он куда более сильный человек, чем Новак. Превратиться из обвиняемого в обвинителя — вот что изменило бы течение всего судебного процесса, иначе как же можно войти в историю?
Нет, Голеску более не интересовали ни развитие процесса, ни приговор. Наоборот, ему неистово захотелось, чтобы скорее были выполнены внешние формальности и Новак получил бы наказание. Этот человек ему был более не нужен.
«Скотина! Хоть бы умел бороться как следует! Картонный герой! Слюнтяй-мученик! Шел бы своей дорогой, и господь бог простил бы его дурость».
