У него не хватило смелости пролезть вперед к тем, кто был в непосредственной близости к Анкуце. Полковником еще владело горькое чувство поражения. Пришел он сюда скорее из желания не быть одному, из суеверного страха перед тем, что смерть канарейки в такое время предвещает его собственную. Он еще не уловил смысла вопросов, которые сыпались на доктора Анкуце, его больше всего интересовали бумажки, в них была сконцентрирована вся сущность и сила съезда.
Нет, ничего не вызывало сомнения. Текст просьбы звучал точно в духе взглядов всех антифашистов, против которых он столько раз выступал:
«Мы полны решимости сделать все, что в наших силах, чтобы помочь родине порвать всякую связь с гитлеровской Германией и тем самым избежать катастрофы, которая надвигается на нашу родину. Мы убеждены, что в настоящей ситуации самая эффективная помощь, которую мы можем оказать нашему народу, — это борьба с оружием в руках. Поэтому мы просим вас разрешить и помочь нам…»
Странно, но эти слова нашли отзвук в сердце Голеску. Не существует в мире двух родин. Она одна-единственная — земля, на которой ты рожден, поля, на которых прошло твое детство, места, которые ты исходил вдоль и поперек, ветер, снега и реки, Карпаты, трава, дойна, абрикосы — все это вместе жжет тебе сердце, когда ты вспоминаешь о них. На все это теперь надвигается катастрофа слепой стихии войны, другие, но не он, поднимаются на ее защиту!
«Господи! — вопрошала душа Голеску. — Что со мной?»
Он пробежал взглядом по колонкам подписей на листке, который дрожал в его руке. Двести! Число это поразило его. Естественно, солдат больше, чем офицеров, но это не играло никакой роли, а наоборот, имело решающее значение. В любом случае они составляли ядро, сердце того, что они теперь называют «дивизией» — за каждым именем человека стояла готовность действовать, и притом с оружием в руках.
Некоторых офицеров он знал лично, они были его сослуживцами по различным штабам, частям, другие были подчиненными. Какие же перемены должны были произойти в них, если они быстрее, чем он, поняли ход развития истории?
Вдруг он застыл. Среди двух сотен подписей стояла фамилия его денщика, человека, который мыл ему ноги, который стоял на коленях и чистил ему сапоги, который смиренно получал ежедневно свою порцию унижения. Простой солдат, без имени, он — там? Голеску это казалось невероятным. Уж не галлюцинация ли это? Но нет, человек смотрел на него с бумаги — молча, с насмешкой, с гордостью, которая свидетельствовала о том, что он нашел свое достоинство и никогда не согласится снова встать на колени перед ним. Даже если за каждой подписью стоит по десяти, по тридцати, а то и по семидесяти человек — дивизия готова! И не слепая, идущая безропотно, как скот на убой, без идеалов масса, а гневная, жаждущая мести, хорошо знающая, чего она хочет, гордая своей верой, убежденная, что ее правда — это единственное, чему следует служить, и за которую при необходимости люди готовы отдать жизнь.
Да, дивизия эта будет! Думать, что ее организации можно воспрепятствовать, равносильно безумию, это все равно что противостоять течению времени, восходу солнца.
«Господи! — вновь закричал про себя Голеску, — Зачем ты так надсмеялся надо мною?!»
Всюду слышались одни и те же вопросы:
— Почему так долго продолжался съезд?
— Правда, что в нем участвовало двести делегатов?
— И все были едины? И никто не высказался против?
— Коммунисты стояли в стороне или принимали участие в дискуссии?
— Они пойдут на фронт или будут из-за кулис вершить судьбами дивизии?
— Вы верите, что сможете привлечь на свою сторону шестьсот офицеров, необходимых для организации дивизии?
— А если не хватит, что будете делать?
— Дадут ли вам штандарты или пойдете с красным знаменем?
— Будут ли в дивизии священники или поведете солдат на смерть без божьего благословения?
Голеску внимательно слушал. Это были его вопросы. Они мучали его в то время, когда канарейка находилась в агонии, когда его друзья строили всевозможные предположения, стараясь мысленно проникнуть сквозь двери съезда и представить себе, как он проходит, придумывая конфликты, которые должны были привести к немедленному расколу среди делегатов, а затем и срыву съезда. Все это будоражило ум. Многие вопросы, заданные пленными, были его собственными, в них были скрыты его надежды на раскол. Как же могло случиться, что надежды не оправдались?
Всюду давались одни и те же ответы: и здесь, и в группе вокруг профессора Иоакима, и у столов во дворе, где люди сгрудились вокруг Паладе, и в группе майора Ботеза. Делегатам нечего было скрывать, правда была ясна как день.
