— Устал я, — извинился Молдовяну за настойчивость, с которой рассматривал его. — Пожалуйста, сходи в казарму и пришли сюда кого-нибудь из парикмахеров. Потом зайди в баню и захвати смену белья.
Паладе вышел из госпиталя, все еще чувствуя на себе тяжелый, вопросительный взгляд комиссара.
Вернувшись, он застал всех на прежних местах — в коридоре или в комнате Гейнца Олерта. Паладе впервые представился случай увидеть человека, который будоражил столько времени весь лагерь, ставшего помимо своей воли мрачной лагерной легендой.
Ульман одел Олерта в новую рубашку вместо прежней, разорванной на мелкие кусочки, и тот, счастливый, начал улыбаться и нежно гладить рубашку ладонью. Почти все присутствовавшие в этот момент спрашивали себя, в какой час дня или ночи Гейнц Олерт разорвет на кусочки и эту рубашку.
Думая, по-видимому, о том же самом, Молдовяну обратился к доктору Анкуце:
— Вы когда-нибудь замечали у него буйное поведение в обычные дни?
— Нет, он всегда спокоен.
— А я слышал другое.
— Но в часы, когда ему кажется, что Гитлер в Париже, Лондоне или в Москве, он становится буйным.
— Всего лишь?
— Да, буйство проявляется в основном в крике.
— Тогда к чему держать его здесь запертым, как зверя?
— Мы не хотели возбуждать остальных больных и раненых.
— Но отдельные комнаты есть и наверху.
— Одна комната. Там мы храним медикаменты.
— Очень хорошо! Перенесите медикаменты сюда, а его переведите на второй этаж. Гейнц Олерт прежде всего человек.
Больше всех был удивлен Паладе.
«Гейнц Олерт прежде всего человек! — повторял он про себя. Эти простые слова комиссара потрясли его. — Гейнц Олерт прежде всего человек!»
— Кто за ним смотрит? — услышал Паладе вопрос Молдовяну.
— Майор Харитон, — ответил Анкуце. — Главный врач специально приставила Харитона к нему.
— Но Харитон сбежал. Если бы мы не зашли сюда, этот человек остался бы голодным?
— Думаю, что нет. В любом случае мы вспомнили бы о нем.
— Вот вы и вспомнили…
— Вы правы, господин комиссар!
— Мало того, что я прав, доктор. Надо обязательно убедить кого-нибудь заменить Харитона… — Комиссар обвел взглядом новых добровольных санитаров, но ни на ком не остановился. — Ладно, посмотрим! — добавил он. — Пошли!
Впервые в этих обстоятельствах имя Харитона прозвучало для Штефана Корбу по-особому. Спокойствие, с которым Молдовяну произнес это имя, напомнило ему о той ночи, когда Харитон открыл Сильвиу Андроне, какую роль он сыграл когда-то в жизни комиссара.
«Неужели это имя ни о чем тебе не напоминает? — взглядом спрашивал комиссара Штефан Корбу, изумленный и в то же время напуганный мыслью, которая точила его. — Имя Харитона ничего тебе не говорит, господин комиссар! — У него так и срывалось с губ: — Господин комиссар, ведь этот самый Харитон и ваш обвинитель на суде десять лет назад — одно и то же лицо! Не припоминаете его? Шрам изменил его лицо, но голос… Неужели вы забыли его голос?»
Молдовяну перехватил пристальный взгляд Штефана.
— Что случилось, господин Корбу?
Еще минута, и правда вырвалась бы наружу.
«А меня, — подумал он, — все в лагере будут обвинять в том, что продался комиссару, выдав одного из наших. Ну нет, я не способен на такое».
— Ничего не случилось! — произнес он, и впервые на его губах не было обычной презрительной усмешки. — Я просто хотел понять, что вы за человек.
Комиссар устало махнул рукой и вышел из комнаты.
Они поднялись на второй этаж. Перенесли медикаменты в подвальное помещение, навели порядок в комнате, куда надлежало перевести Олерта, и поставили там две койки. Комиссар согласился с врачами, что для ограничения очага заразы Олерт должен оставаться пока в госпитале. Но кто согласится жить в одной комнате с Олертом? Конечно, в первую очередь кто-нибудь из немцев. Но те колебались.
И тогда неожиданно для всех вызвался Паладе:
— Я буду жить с ним!
Молдовяну долго и пристально посмотрел на него.
— Как тебя зовут?
— Лейтенант Паладе… Ион Паладе…
В глазах комиссара сверкнул злой огонек, и он содрогнулся, услышав это имя.
— Знаю я одну семью Паладе в Румынии… Павела Паладе! Ты, случайно, не родственник ему?
— Нет! — сухо и отрывисто ответил Ион, хотя ему хотелось снять наконец тяжесть со своей души и крикнуть:
«Да! Конечно! Я как раз его сын!»
Но комиссар быстро собрался с мыслями и вместе с остальными врачами вошел в палату для дизентерийных больных. Паладе остался стоять в растерянности. Спокойствие, с которым этот человек, Тома Молдовяну, встречал самые неожиданные удары лагерной жизни, удивляло его. И он был уверен, что комиссар говорит в душе: «Лжешь, господин лейтенант! С первого мгновения я знал, что ты сын Павела Паладе. Но как ты попал сюда?»
В действительности эта мысль пришла к комиссару гораздо позже.
«Неужели такое возможно? — вспомнил он лейтенанта. — Неужели он на самом деле сын Павела Паладе?»
До вечера у него была уйма дел. Не успевал закончить одно, как появлялось другое, такое же срочное. Он приказывал, принимал меры, работал сам без устали, удивляя тех, кто находился рядом, упорством, которое вкладывал в любое дело.
