— В общем, поручик, — сказал мне Коренин, — для тебя пока должности в эскадроне нет. Временно. Но, хочу сказать, о тебе прослышал сам Михельсон, и затребовал тебя к себе.
Вот так я и попал на штабную должность. Вернее, у меня и должности-то не было, я просто ошивался при Михельсоне, кем-то вроде младшего адъютанта. Он присматривался ко мне, но для чего — непонятно. В конце второй недели нашего отступления, когда я вернулся из дозора, куда отправился со своим бывшим взводом, Михельсон вызвал меня к себе в палатку.
— Прошу, — после взаимных приветствий сказал мне премьер-майор, указывая рукой, затянутой в белоснежную, как всегда, перчатку, на раскладное креслице. — Вам, думаю, неудобно стоять после стольких часов в седле. — И продолжил, когда я опустился в него. — Вы, думаю, поручик, давно гадаете, что это я всё держу вас при себе, да отправляю иногда с прежним взводом. Можете не отвечать, всё и без слов ясно. Дело в том, что у меня большие сомнения относительно поручика Самохина. Он, вроде бы, и справный офицер, никогда труса не праздновал, однако есть у него один большой недостаток. Приказы слушает скверно и следует им только, когда удовлетворяют его, а для офицера это недопустимо. Вот я и решил устроить ему последнюю проверку. Вы отправитесь к нему товарищем командира эскадрона, официально, для того, чтобы поднабраться опыта перед переводом в драгунский полк командиром своего эскадрона. Он ведь для вас, поручик, был кем-то вроде старшего товарища и наставника в офицерских премудростях, поэтому подозрений вызвать это не должно.
— Но какова будет моя роль на самом деле, ваше высокоблагородие? — спросил я, понимая, что Михельсон, хоть и замолчал, но мысли не закончил.
— Дело в том, что я… проверка будет вот в чём, — было видно, что слова даются нашему командиру нелегко. — Нам уже очень скоро предстоит схватиться с Пугачёвым и битва эта будет не чета даже той, под Казанью. В ходе её Самохин снова может выкинуть этакий кунштюк, как это с ним уже бывало, тогда вы, поручик, сместите его и примете командование на себя. Я выпишу вам для этого необходимую бумагу. В эскадроне поручика не любят, а потому примут вас легко. Как это не прискорбно звучит. К сожалению, я был слишком занят войной, чтобы обращать внимание на дела в своём полку, что говорит обо мне не наилучшим образом. Теперь пришла пора исправлять свои ошибки. Пусть и такими, к сожалению, спорными методами.
— К слову о спорных методах, ваше высокоблагородие, — говорить о таких вещах мне было крайне неприятно, но надо было выяснить всё до конца. — Поручик ведь может и воспротивиться моим действиям, ведь бумагу предъявлять в бою будет некогда, а до него, как я понимаю, о ней распространяться также нельзя.
— Да, верно, поручик, — кивнул Михельсон. — В бою всякое бывает, благословить вас стрелять в спину своему я не могу, однако обстоятельства могут того потребовать. Скажу лишь, что интересоваться гибелью именно этого офицера я не стану.
С тяжёлым сердцем вышел я из палатки премьер-майора. В моём кармане лежали две бумаги. Первая — перевод из третьего эскадрона в четвёртый и назначение товарищем командира. Вторая — письменное обращение Михельсона к офицерам и унтерам четвёртого эскадрона, сообщающее об отстранении Самохина от командования.
Утром следующего дня я представился Самохину и предъявил первую из двух бумаг. Поручик с недоверием посмотрел на меня и принял на удивление неласково. Это уже позже, от офицеров эскадрона я узнал, что он недолюбливает, мягко говоря, былых сослуживцев. Вечером, после длительного марша, я был представлен в палатке, заменяющей офицерское собрание эскадрона.
— В драгуны, значит, тебя переводят, — усмехнулся поручик Парамонов. — В рабочие, так сказать, лошадки войны.
— Вроде того, — кивнул я, поддерживая игривый тон, взятый новыми сослуживцами. — Зато, господа, прошу заметить, старейшая кавалерия Российской империи. Пётр Великий только драгун учредил.
— Другой в то время и не было-то, поручик, — заявил пожилой вахмистр Горяев, командовавший третьим взводом вместо погибшего поручика Антонова.
— Зато с повышением в звании переводят, — заметил подпоручик Стригалёв. — Будете теперь поручиком и командиром эскадрона в драгунском полку. Кстати, в каком, поручик?
Названия полка в бумаге Михельсона не было, поэтому я назвал наобум Сибирский, в конце концов, у меня там старые знакомцы, вроде того же капитана Холода.
— Славный полк, поручик, — покивали офицеры. — Хорошо воюет с Пугачёвым. Едва не лучше нашего.
— Мы тоже хорошо воюем, господа, — вмешался в наш разговор до того молчавший Самохин. — Если бы нам всякие разные не мешали, могли и побить его. В железной клетке бы привезли в Петербург.
— У него вечно разные внутренние враги виноваты, — вполголоса сказал мне поручик Парамонов, так чтобы Самохин не услышал, хотя это было и маловероятно в небольшой палатке.
