И вот теперь я до рези в глазах вглядывался в солдат и офицера, охранявших заставу. Да, наши мундиры сильно отличались от пугачёвских рубах и коротких офицерских курток бунтовщиков, но эти-то из-за непогоды, дождь шёл сильный, носили шинели. Что самое странное, и солдаты, и офицер, хотя это могли быть и пластуны, но ведь могли и наши егеря быть. Уставных головных уборов на них тоже не было, вместо них обычные шапки, натянутые на самые уши, тоже странность, но невеликая, бывает и такое. Попрятали их, чтоб не мочить, а то ведь от такой сырости они мигом незнамо во что превратятся. А кому хочется с какой-то шапкой грибной на голове ходить?
В общем, понять отсюда, за кем город, было невозможно. Значит, надо ехать ближе, пусть и вопреки приказу, однако в первую голову надо выяснить, в чьих всё-таки руках Переславль.
– Надо ближе подъехать, – сказал я взводу и уже сложил трубу, готовясь пустить коня шагом, когда ко мне обратился гефрейт-капрал Болтнев:
– Вашбродь, дозвольте в трубу вашу глянуть.
– Для чего тебе? – удивился я. – Всё равно, ничего не понять, они в шинелях и шапках.
– Да я вроде у офицера ихнего из-под шапки пукли видать, – ответил он. – А оно как, раз пукли, значит, наш.
– Вот ведь чёрт глазастый, – усмехнулся я, вновь прикладывая трубу к глазу, – букли он увидал. А косицу нет? – задал я риторический вопрос, однако Болтнев таких понятий не знал.
– Вроде была, – сказал он. – Когда тот головою вертел, кажись, мелькала, но не поручусь.
Я до рези вглядывался в три фигуры у рогатки, но ни буклей, ни косиц не разглядел. Оставалось только передать трубу Болтневу и довериться лучшим глазам моего взвода, а теперь и всего эскадрона. Гефрейт-капрал взял зрительную трубу, тоже долго всматривался, а после кивнул сам себе.
– Есть и букли, и косица, – доложил он, возвращая трубу. – И ещё у них навесик имеется, недалеко от будки. – Гефрейт-капрал указал мне направление. – Вон там. Под ним шапки ихние мундирные лежат.
Я перевёл окуляр трубы туда, куда указывал Болтнев. Там, действительно, под небольшим навесом лежали треугольные шляпы. Какая из них офицерская я понять с такого расстояния не мог, однако отличить наши треуголки от пугачёвских шапочек и картузов я мог. Для этого не надо быть Болтневым.
– Значит, город наш, – кивнул я, пряча трубу в чехол. – Возвращаемся.
Мы развернули коней, и уже спустя четверть часа я докладывал результаты разведки Михельсону.
– Ну что же, идём в город, – кивнул он. – Надо поспешить, хоть обоз и пойдёт в обход города, но до Первопрестольной им не так и далеко.
Мы въехали в Переславль, как раз мимо той самой рогатки с солдатами и офицером. Видимо, заметив нас, они сменили свои шапки на треуголки, чтобы всем стало понятно, кто держит город. Офицер отдал честь Михельсону и доложил:
– Господин премьер-майор, поручик Калугин к вашим услугам! Вас ждут в гарнизоне. Ротмистр Облучков.
– Только он? – спросил наш командир, лицо его мрачнело с каждой секундой.
– Только ротмистр, – кивнул поручик, не понимая, в чём дело и отчего премьер-майор, которого здесь ждали, судя по всему, так невесел, – больше никого. Он со своими гусарами прибыл дня два назад.
– Мать, – выдавил сквозь зубы Михельсон. Да уж, тут только по-русски и ругаться, как наш командир. Дело в том, что, выходя из себя, Иван Иванович часто переходил на немецкий, вставляя целые фразы, как правило, ругательные. Но если дело было совсем худо, вот как теперь, то ругался он уже по-русски, матерно. – Мать-перемать. – Ну и дальше в том же духе. – Где они? – Это фраза была единственной пристойной из того, что выдал наш командир.
– Так ведь, в гарнизоне, вас дожидаются, – повторил совершенно сбитый с толку поручик Калугин.
– Командиры эскадронов за мной! – выкрикнул Михельсон. – Полк, на квартиры! Вперёд!
Мы сорвались за ним в галоп. Из-под копыт наших коней летели то искры, выбиваемые подковами из каменной мостовой, то щепа, там, где мостовая была деревянной, то комья грязи, там, где её не было вовсе. У массивного здания переславского гарнизона спешились и отдали поводья стоявшим у входа солдатам. Не сбавляя темпа Михельсон рванул внутрь здания, мы, чтобы не отстать, поспешили за ним.
– Где Облучков?! – рявкнул он на ни в чём не повинного часового, стоявшего в полосатой будке около входа. – Где он, donnerwetter?!
– Дак, это, в офицерском собрании они, – ответил тот, вжимаясь в будку, как будто хотел вовсе скрыться в ней, а потом добавил, вспомнив про уставные обращения: – Ваше высокоблагородие.
Михельсон этого и не заметил. Он пролетел мимо него, едва не пинком распахнув дверь, и помчался по лестнице вверх к офицерскому собранию, оставляя на каменных ступеньках грязные следы. Мы – за ним, стараясь не отстать.
Так и ворвались в собрание, распахнув двери, так что створка хлопнула о стену, едва не треснув. Увидев нас, Облучков вскочил из-за ломберного стола, швырнув на него карты.
– В карты режешься, Mi?geburt?! – вскричал Михельсон. – В картишки! Где подкрепление, Schuft?!
– Нет подкрепления, Иван Иваныч, – мрачно ответил ротмистр, – и не будет.
