Постановщик ушел, так ничего и не ответив. Помреж осталась одна, злая как сто чертей из-за проклятой выжидательной политики.
«Я типичный кунктатор[99]», – мысленно согласился постановщик, некогда готовившийся в Эколь Нормаль.
На репетицию Одетт согнали два десятка школьников в рамках государственной культурной программы для учащихся. Теперь они галдели на улице возле булочной, где их руководитель раздавал им бесплатно безалкогольные сладкие напитки.
Постановщик сомневался в успехе культурных акций, не любил громогласных воинственных велеречивых рассуждений о приобщении масс к искусству, демократизации, компьютеризации, преодолении элитарности и тому подобном. То есть он, конечно, не возражал, но в душе был убежден, что привить культуру, заразить любовью к прекрасному легче, если возникнет эмоциональный контакт. Наставлениями, идеологией и прямым волевым давлением ничего не добьешься. Сегодня звездное излучение было настолько мощным, музыка – такой страстной, что школьники не могли избежать ее воздействия. Вирус великого искусства, безусловно, проник в их кровь, эпидемия высокой болезни распространилась, теперь, будем надеяться, им не исцелиться. Встретив школьников на улице, постановщик с удовлетворением почувствовал, что выполнил свой долг. Ну хотя бы его миссионерская деятельность принесла пользу, культурная акция в данном случае увенчалась успехом.
Один из школьников узнал его и окликнул. Парень шел к нему через улицу с банкой колы в одной руке и шоколадкой «Баунти» в другой. С неизменными наушниками в ушах, само собой.
– Эй, мёсье! А у старухи-то вашей совсем крыша съехала…
Неужели сопляк ничего не почувствовал и не понял? Жестоко разочарованный постановщик ответил ему со злобой и раздражением:
– Ты бы вынул бананы из ушей и iPod свой выключил!
Сказал и сейчас же почувствовал себя старым дураком. Безнадежно устаревшим.
А вдруг, вопреки его мнению, эмоции и красота как инфекция не передаются?
Нельзя утверждать с уверенностью, будто именно в этот момент постановщик принял решение. Лучше скажем так: равнодушие школьника подтолкнуло постановщика, вопреки его воле, к определенному выводу. Жирный парень с наушниками довольно бесцеремонно заставил постановщика-мистика вернуться с небес на землю.
Когда он входил в зрительный зал, ассистентки спросили:
– Отменишь спектакль?
– Похоже…
– Уверен?
– Нет. То есть да.
– Ты уже говорил с ней?
– Пока нет…
– А она согласится?
– Не думаю…
Две строки пронеслись в сознании постановщика в тот момент, когда он переступал порог гримерной, чтобы разыграть финальную сцену. Откуда они, чьи, так ли звучат на самом деле?
Это же Пушкин! Точно! Постановщик сразу вспомнил о нем. Только у Пушкина нет никакой Одетт… Вот Татьяна, Ольга, Ленский… Постановщик напряг извилины. Так, Пушкин и Чайковский, логично, «Евгений Онегин», в опере есть еще старый князь Гремин: «Любви все возрасты покорны…» Письмо Татьяны, ария Ленского, английский рожок, мёсье Трике – боже, нет, только не его пошлая песенка! Стоп, хватит громоздить ассоциации, вернемся к Одетт. Опомнись, там нет Одетт и не бывало…
Никак не вспомнить… Психоаналитик сказал бы, что провал в памяти неслучаен, это попытка убежать от действительности, постановщик и сам отлично знал… Черт! Не отвлекайся, вернись, не то тебя унесет в открытое море психоанализа, бессознательного, вытеснений… Все ассоциации прочь!
Постановщик с головой погрузился в беседу с самим собой. Где же он встречал эту смерть?
Пока постановщик как неприкаянный плутал в своих мыслях, Одетт лежала ничком на раскладушке, которую принесла в гримерную помреж, и горько плакала. Фея Даниэль укутала звезду пледами, свитерами, шалями, но ее бил озноб. От исступленной дерзкой актрисы, что недавно ворожила на сцене, ничего не осталось. Одетт превратилась в старуху, жалкую дряхлую старуху.
Звезда потухла.
В кармане постановщика завибрировал мобильный. Он поскорее выскочил из гримерной, хотя неотложное дело ждало его именно здесь. Современное общество выдумало мобильный, чтобы он надежно заслонял нас от себя самих и от окружающих. На том конце очень важный и ответственный представитель Министерства культуры официальным тоном приносил извинения за то, что сегодня вечером не сможет, увы, присутствовать на премьере. Вежливо и лицемерно. Не менее вежливо и не менее лицемерно постановщик ответил, что извинения ни к чему, напротив, это он вынужден извиниться: очень жаль, но спектакль отменяется из-за болезни Одетт. Ужасно! Она великая артистка, замечательный музыкант, пускай классический репертуар ей чужд, однако эстрада не менее значима… И все в таком роде. Представитель министерства отнюдь не был в этом уверен и все равно поддакивал, истово сокрушаясь. Отличный дуэт!
