— Спасибо, — прошептала она. Повернула голову, и ее щека прошлась по его пиджаку. Ее волосы в конце концов распустились и едва не рассыпались по плечам.
Так хорошо и беспечно она никогда еще себя не чувствовала.
Сэмьюэл отчаянно пытался обрести спокойствие.
— Дисциплина. Самообладание. Честность, — повторял он. — Храбрость. Честь. Верность.
Но все это исчезло в нем. Он ощущал только ее волосы на своей шее, ее распущенные локоны. Его поразило, что они были такие нежные; ведь он видел, как она их тогда расчесывала, укладывала шпильками. Он не смел двигаться. Если бы он пошевелился, то погрузил бы свои руки в ее волосы, распустил и зарылся бы в них лицом. Он прижал бы ее к себе, он умер бы, стоя на коленях, поглощенный этим сильным горячим потоком.
Она откинула голову, теснее прижавшись к нему.
«Не надо, — молил он мысленно, — ради бога, не надо».
Он поднял руки, почти не касаясь ее. Тело девушки казалось бархатным, доверчиво прислонялось к нему. Его же тело застыло и не отвечало ей. Только кровь его пульсировала.
— Помни об этом. Помни об этом, как об опасной слабости в себе! — звучало в его памяти.
Он сжал ее локоть и решительно отстранил от себя.
Она обернулась. Он ожидал… взрыва злости или негодования за то, что он не поддался ее очарованию. Но она оперлась о край стола и лучезарно ему улыбнулась, склонив голову, как котенок, растянувшийся на солнце, с открытой шеей, с волосами, рассыпавшимися по плечам. Освещенные светом из окна переливались ее каштановые волосы, играли красноватыми и золотистыми отблесками. Ее облик нарушал в нем годами прививаемое самообладание.
В то время, как он стоял, охваченный темной силой желания, она отбросила назад волосы и закрыла пробкой два последних баула.
— Полагаю, что мы можем… закончить это завтра, — сказала она прерывающимся голосом.
Минуту девушка глядела на ряды бутылок и кувшинов, затем засмеялась:
— В самом деле, боюсь, что мы сделали слишком много, не так ли;
Ее голос звучал невинно, но он не хотел этой невинности. Он хотел, чтобы она чувствовала то же, что и он, чтобы оказалась, как когда-то, на полу, рядом с ним. Чтобы ее улыбающийся рот был рядом с его губами, чтобы ее смех и ее тело, как тепло и атлас, ласкали его. Он хотел этого и проклинал себя, боясь оказаться грубым, спугнуть ее улыбку, страшась от мысли, что будет, если он даст себе волю.
Он взял салфетку и твердым жестом вытер руки, стараясь стереть все липкое:
— Простите меня, — сказал он, поклонившись и не глядя на нее.
Бросил тряпку на стол, схватил шляпу и шагнул за дверь, вдохнув чистый, холодный воздух и аромат самшита. Но все еще не мог не замечать запаха бренди на своих руках.
Мистер Джерард не последовал за Кэй. Он не мог этого сделать сейчас. Он не хотел, чтобы его видел кто-либо; ни Кэй, ни ее родители — никто из тех, кто так много значил для него, не должен его видеть.
Когда Леда проснулась, у нее сильно болела голова. И вообще ей было нехорошо, наплывало воспоминание, которое она хотела отогнать, забыть совсем.
Девушка перевернулась и глубже зарылась в подушку, услышав слабый стук в дверь. Но горничная все же вошла, прошептав:
— Мисс, извините меня. Я знаю, что еще рано, но мы не можем решить, что делать, а мистер Джерард сказал, чтобы вы спустились, мисс.
Мистер Джерард. Воспоминание, от которого она хотела избавиться, ясно возникло перед ней.
Она застонала, чувствуя себя отвратительно.
— Я не могу, — пробормотала она, — боюсь, что я заболела.
— О, мисс, я так сожалею, но мистер Джерард сказал, в каком бы вы ни были состоянии, вы должны сойти вниз. Он сказал, что для вас приготовлен чай.
Чай — это хорошо. Но увидеть мистера Джерарда, собраться с духом, унять волнение, предстать перед ним спокойной — это невозможно.
Горничная, казалось, сочла, что это не только возможно, но и необходимо. Всячески помогая и шепотом торопя, она заставила Леду встать и одеться. Запах вишневого бренди, исходящий от фартука, который Леда носила накануне, едва не разрушил все ее усилия, но горничная подала свежую юбку и блузку с белой вышивкой у высокого воротника.
С волосами, поднятыми вверх на французский манер, Леда спустилась по витой лестнице с балкона, который окружал центральный холл Вестпарка. Огромные деревья росли внутри дома, напоминая тропики при свете раннего утра, идущего от дождевых облаков на небе. Все это была затея отца леди Тэсс — биолога. Годами семья здесь не жила, а дом, беседки, сады и ягуары Вестпарка были под наблюдением некоего мистера Сидни, проворного пожилого джентльмена, который мог моментально назвать любое южное растение, что он делал часто, даже если его и не спрашивали.
Леда опиралась на перила, чтобы удержаться. Никто из членов семьи или гостей еще не встал, но лакей в ливрее ожидал ее у лестницы и сопроводил в небольшую гостиную. На пороге она едва справилась с каким-то внутренним сопротивлением, но лакей уже открывал высокую лакированную дверь с позолотой и медными украшениями.
