Хотя голос ее был ровным, но в глазах был влажный отблеск от канделябра и у рта появилась печальная складка, у этого нежно очерченного рта.
— Не хотите ли это примерить?
Он услышал себя издалека. Вновь ощущение легкости охватило его. Сэмьюэл почувствовал, что его захватывает прибой, поднимающийся перед штормом.
— О нет, я не могу.
— Я бы хотел увидеть его. Он пытался казаться безразличным.
Мистер Джерард также был одет для обеда, в черном смокинге и белом галстуке.
— В ювелирной лавке были одни мужчины.
— Нам пора идти, они собираются. Он достал ожерелье из футляра и подошел к секретеру с зеркалом.
— Подойдите сюда, мисс Этуаль. У меня на службе вы еще не успели хорошо поработать.
Она сжала губы. Опустила голову и подошла к тому месту, где он ее ждал. Сэмьюэл отодвинул стул от секретера, и она уселась на него, сжимая руки на коленях, спиной к нему.
Стараясь не коснуться девушки, он обвил украшение вокруг ее шеи. Но ожерелье было сделано с таким расчетом, чтобы оно плотно облегало шею, а поэтому имело маленькую скрытую застежку, и ему пришлось дотронуться пальцами до ее затылка и шеи.
Легкий нижний локон ее прически коснулся его руки. Он почувствовал тепло ее кожи. Взглянул в зеркало.
Леда смотрела на свое отражение, на бриллианты, на него. Он слишком резко поднял пальцы от застежки. Ее локон выбился из прически. Колье сверкало на ее груди. И она, и камни были светом, обрамленным окружающим мраком. Он сам — мрак, падение… падение…
Ему не следовало этого делать. Ожерелью надлежало покоиться запертым в коробке, ему не нужно было добиваться ее мнения о нем, не превращать в силу свою слабость.
Свечи отбрасывали отблески на ее локон. Она подняла руку, чтобы закрепить локон на прежнем месте, но он перехватил ее кисть. Он играл ее локоном в своих пальцах, опустив свою руку на ее обнаженное плечо. Казалось, его действия отчуждены от него самого, и все же он чувствовал все — он ощущал каждый ее волос, каждый ее легкий вздох.
Он скользнул рукой по ее нежной шее под ожерельем, коснулся нежной кожи под ухом, которая была такой волнующей, — он никогда в своей жизни не испытывал ничего подобного.
Он стоял молча, касаясь ее. Это было выше его сил, выше его сил, он не мог призвать свою волю.
«Останови меня, — молил он. — Не позволяй мне»
Сэмьюэл не мог отнять руку, не мог говорить. Не мог произнести ни звука.
Леда только смотрела на него в зеркале своими темно-зелеными глазами, которые стали огромными. За месяцы, что его не было, у нее округлились щеки, ее лицо изменилось. Он знал, что она раньше голодала, жила на краю бедности. Он воспользовался ее отчаянием и связал с собою, сделал невозможным для нее предать его.
Но она никогда и не предавала его. С самого начала, когда он едва ее не убил. Уязвимость девушки была безмерной, ее неподвижность под его руками была выражением безграничного доверия.
Своими пальцами он мог сдирать кору со стволов деревьев… и он слышал биение ее сердца в пульсе на шее, таком легком и частом. Он поднял другую руку и прижал к себе ее лицо.
Маленькое тельце птички в его ладонях. Желание наполняло его… Боже, что он хотел…
Он подумал о Кэй, о своих планах, о доме, который он построил. Это казалось другой планетой: фантазия и туман, а он еще никогда не жил до этого мгновения.
Сэмьюэл ласкал ее волосы, ее виски, щеки, нежную кожу. Она только смотрела на него в зеркале. Какие у нее красивые глаза, зеленые, как луг в тумане ее английских лесов, а ресницы такие длинные, что он чувствовал их движение под своими пальцами.
Он продолжал стоять, касаясь ее, представляя ее с распущенными волосами, все ее тело: чувственный запах, звуки. Его горло сдавил приглушенный стон. Он хотел держать ее, обнять и прижать к себе — он хотел обладать ею. Внутри его билась сильная волна. Все, что он знал, все, что он испытал и чем владел в жизни, — было разрушено. Воля изменила ему.
— Помни, — предупреждал Дожен, — твоя всепоглощающая страсть, твое сердце, которое столь яростно воплощает смятение тела и столь же отвергает его, превратится в лес мечей, которые разрубят на куски твою душу. Помни это.
Только чувство стыда, безмерного стыда, наконец, заставило его убрать руки, отпустить ее и выйти из комнаты ослепшим и безмолвным.
Леда неподвижно сидела перед зеркалом. Вдалеке прозвенел колокол к обеду.
Она знала, что двери позади нее открыты. Ожерелье сверкало у нее на шее, все в блеске бриллиантов. У нее зарябило в глазах.
Девушка пощупала застежку, не смогла ее найти и расплакалась всерьез.
«Это все потому, что моя мать была француженка, — думала она. — Я фривольна. Я распутница. Я счастлива. Но я не могу быть счастливой.»
Она уставилась на свое отражение сквозь неясные очертания в зеркале. Унижение и горькая радость смешались вместе в ее груди.
Она не может чувствовать себя счастливой. Недостойно быть счастливой. Она глубоко и смертельно оскорблена. Она вела себя недостойно. Это было вызовом по отношению те леди Кэй, ко всей семье, даже крыше над их толовой. Это было непростительно.
