Раз начавши причитывать, злополучный Зигмунд остановился не скоро — Машенька даже принялась исподволь выискивать в чертах его чумазого лица сходство с Глашенькиной сдобненькой мордашкою. Впрочем, жалобы его сменились столь же безудержной радостью, что породнило его теперь уже с восторженным Комаровским. Граф и кучер обнимались и лобызались с той демократической горячностью, которая обуревает людей, совместно преодолевших тяжелые испытания. Егор Петрович похвалил Зигмунда за стойкость и неподатливость дьявольскому искушению (никто ведь, кроме совести, не мешал бедному малому пропасть восвояси вместе с драгоценным грузом и в одночасье разбогатеть, однако он оказался столь щепетилен, что посовестился даже палить из оставленных ему пистолетов, дабы не расходовать барский огневой припас, хотя мог бы выстрелом гораздо раньше привлечь внимание спасателей) озолотить, едва доберется до своего оставшегося в корчме кошелька, а пока все мужчины рьяно взялись рубить слеги, и мостить гать, и выволакивать злополучную повозку, и выводить завязших лошадей на сухое место. Маша была счастлива, что сделать сие удалось довольно быстро и проворно: вид этого болотца, пусть и приукрашенного сиянием солнца, был для нее нестерпим. Сладостное возбуждение уступило место усталости и унынию — слишком неприятные воспоминания ожили в ней, едва она увидела эти чахлые, поросшие белым грибком деревья, косматые кочки, скользкие бережки…
Однако жаркая, неуемная благодарность Егора Петровича согрела и вновь ободрила Машу. Он называл ее своей спасительницей; восторгался, что она носит то же имя, что его матушка — ну и Пречистая Дева, конечно; уверял, что отныне, поминая словесно или мысленно Деву Марию, всегда будет вспоминать при сем свою прелестную благодетельницу… Словом, Егорушка (Маша мысленно не могла называть его никак иначе!) оказался в радости столь же неуемен, как и в отчаянии, так что Маше пришлось его вскоре осторожненько скоротить, к месту упомянув, что имя ее — баронесса Корф и она следует в Париж к супругу. Тут, однако, Егорушка исполнился совершенно иного восторга! Оказывается, он знал барона, был представлен ему во время последнего пребывания Димитрия Васильевича в Санкт-Петербурге, наслышан был и о свадьбе барона с некой загадочной юной красавицей («Бог мой! А мы-то дивовались столь скоропалительной женитьбе нашего рассудительного барона! Да я б на его месте и дня не размышлял, чтобы сделать предложение такой красавице!» — выпалил непосредственный Егорушка), и персона жены барона — а он каким-то образом снискал величайшее уважение Комаровского, — сделалась для молодого курьера воистину священною, особенно когда Маша вскользь упомянула о своей недавней потере (ей хотелось оправдаться, ибо недоумение, что прекрасная Мария Валерьяновна находится в такой дали от своего выдающегося мужа, сквозило в каждом взгляде графа).
Дело шло к полудню, когда спасатели и спасенные воротились в корчму — голодные, усталые, мокрые, но взаимно довольные. Плотно поевши, все улеглись спать, предоставив Глашеньке и двум прислужницам корчмаря приводить в порядок грязную их одежду.
Наутро другого дня Маша вышла в горницу, вполне готовая продолжать свои странствия, жалея только об одном: что не простилась накануне с молодым курьером, который, конечно же, пустился в дальнейший путь. Корила она также себя за то, что не додумалась предложить ему ехать далее вместе: в конце концов, она была женою дипломатического агента того посольства, куда направлялся дипломатический курьер Комаровский, и ее долг был оказывать ему покровительство!.. Однако первым, кого встретила Маша в столовой, был именно Егор Петрович! И при виде его сконфуженного лица Маша вдруг так обрадовалась, словно родного брата встретила! Ее искренний смех растопил первую неловкость и смущение Егорушки, который все утро тщетно искал слова, чтобы напроситься в попутчики к милой ambassadrice [77]. После доброго получаса взаимных уверений в совершенном довольствии тем, что дальнейший путь до Парижа они проделают вместе (Данила едва скрывал смех, а Глашенька — слезы умиления при виде этих мгновенно подружившихся невинных и добрых детей), Маша и Егорушка вместе позавтракали, щедро вознаградили Зигмунда и хозяина корчмы — и любавинский дормез, с несколько увеличившейся нагрузкою, влекомый отдохнувшими лошадьми, бойко помчал по направлению к прусской границе.
