В роли неустойчивой сладкоежки выступала практикантка Сашенька, соответственно наряженная и загримированная. И без того хорошенькая, девушка усилиями костюмера и визажиста сделалась настоящей красавицей, изящной куколкой с фарфоровым личиком и нежно-розовыми губами. Чтобы сохранить цвет губ, Сашеньке не велено было ничего пить и есть до окончания съемок. Это оказалось нелегко: уже через полчаса после начала съемок под софитами стало очень жарко.
В роли «Ухоженных мужских рук» дебютировал сантехник Вова, явившийся в телекомпанию с дежурной проверкой водопровода на предмет протечек и случайно угодивший на кастинг. По мнению проводившего отбор актеров Славы, именно у Вовы оказались самые красивые длинные пальцы. «Нервные руки пианиста», – сказал о них наш режиссер.
– Тогда уж органиста! – съязвил Вадик. – Тот тоже имеет дело с трубами!
Вова шуточек не слышал, потому что был немедленно отправлен в соседний парикмахерский салон на SPA-маникюр. Повели его под конвоем, так как смущенный сантехник выражал желание сбежать куда подальше от наших телевизионных дел.
Вадика, чтобы не вякал, Слава назначил главным надкусывателем. Его задача состояла в том, чтобы по мере необходимости поставлять необходимый для съемок ущербный зефир. Режиссер самолично изготовил идеальной формы шаблон, по которому перочинным ножичком вырезал краешек образцовой зефирины. Стремясь к идеалу, Вадик должен был делать примерно то же самое, но без подручных средств вроде шаблона и ножа, собственными зубами. Заказчик особенно настаивал на том, чтобы на экране было видно, что рекламная зефирина переполовинена человеческими челюстями, что, по его мнению, без слов говорило о съедобности продукта.
Отманикюренному Вове был выдан сценический костюм «Ухоженных мужских рук»: крахмальные манжеты с золотыми запонками и нарукавники из добротного черного сукна, прикрывшие нервные руки пианиста-сантехника до середины предплечий. Предполагалось, что этого будет достаточно, прочие части тела Вовы в кадр не попадали, а потому остались «в своем» – борцовской майке, спортивных штанах и шлепанцах на босу ногу. В сочетании с маникюром и манжетами это выглядело очень необычно.
Первую часть ролика с зефирной коробкой, которую мужские руки подают, а женские потрошат, отсняли быстро. С игровой частью материала пришлось попотеть.
– Полная готовность! – взволнованно блестя очками, вскричал Слава, расставив всех по своим местам. – Мотор! Камера!
– Феллини, – буркнул оператор Серега, включая запись.
– «Лямур! Искушение, перед которым не устоишь!» – закатывая глазки, проворковала Сашенька и покрутила у виска зефирным огрызком.
– Падай! – рявкнул режиссер.
Сашенька послушно рухнула.
– Однако! – не по сценарию прохрипел Вова, явно не ожидавший, что нежная барышня окажется тяжелее, чем фановая канализационная труба.
Он покачнулся, икнул и уронил обмякшую Сашеньку на ковер.
– Стоп, мотор! – скомандовал Слава. – Переснимем!
В студии сделалось душно и уже явственно чувствовался запах спиртного, исходящий от «Ухоженных мужских рук».
– Вова, что вы пили? – морща породистый нос, спросил режиссер.
– Как обычно, водку, – с достоинством ответил Вова, делая попытку утереть нос крахмальной манжетой.
Бдительная костюмерша схватила его за нарукавник, поправила перекосившиеся запонки и захлопотала над Сашенькой, слегка помявшейся при падении. Зефирина, оказавшаяся в момент Сашенькиного приземления под барышней, превратилась в некрасивый блинчик, напоминающий небольшую коровью лепешку.
– Зефир! – потребовал Слава.
– Есть зефир! – бодро отозвался Вадик, щелкая зубами, как компостером.
– Поправь прикус! – покачал головой режиссер, взглянув на новый аксессуар.
Вадик послушно надкусил другую зефирину.
– Ленка, встань позади Вовы и обними его за талию, – велел мне Слава. – Будешь придерживать его, чтобы не падал.
– Дедка за репку, бабка за дедку! – объявила я, подмигнув смущенному Вове.
– Все по местам! – скомандовал режиссер. – Дубль два!
– «Лямур! Искушение, перед которым не устоишь!» – возвестила Сашенька, показав зрителям зефирину, похожую на убывающую луну.
– Падай! Падай же! – заволновался Слава.
Сашенька накренилась, как подрубленная сосна, опасливо скосила глаза, проверяя, на месте ли мы с Вовой, и медленно завалилась на бок.
– Стоп! – гневно завопил режиссер.
Он пару раз дернул себя за волосы и пробежался по студии, раздавив вторую зефирину.
– Ты что, никогда не видела, как падают в обморок нервные барышни? – устрашающе ласково спросил он у Сашеньки, остановившись на оборке ее длинного платья. – Они падают вот так!
Слава завел глаза, обмяк и артистично грохнулся на пол. Эффектному падению невольно поспособствовала костюмерша, попытавшаяся именно в этот момент выдернуть из-под ног режиссера подол Сашенькиной юбки.
– Воды! Дайте воды! – закричала я, увидев, что Слава не подает признаков жизни.
Поддатый сантехник, не расслышав, вытащил из кармана штанов плоскую початую бутылку и ловко влил в рот бездыханного режиссера порцию водки.
Слава закашлялся и ожил.
