Поднявшись все в ту же спальню, Юленька торопливо вскрыла конверт. Всего несколько строк, но какой же болью они отозвались в ее сердце: "Юленька, родная моя, я вернусь к Рождеству. Не пытайся ранее свидеться со мной. Помни: я люблю тебя, я живу тобой, я буду ждать нашей встречи с нетерпением. Любящий тебя супруг". Прижав к губам письмо, Юля отвернулась к окну. Слезы выступили на глазах. Бог мой, почти целый месяц в разлуке! Как же ей перенести это?! И как ей ныне оставаться в доме князя Горчакова одной, без своего супруга? Как это будет истолковано в обществе? Впрочем, какое ей дело до общества, — оно уже вынесло ей вердикт, и спорить с ним она не собиралась. Куда более ее волновала судьба супруга. Горчаков открыл ей, в каком двойственном положении оказался Павел из-за своего решения жениться на ней. Та пелена самообмана, что она сама же создала, радуясь чудесному избавлению от Четихина, была безжалостно сорвана с ее глаз суровыми словам князя, и отныне страх поселился в ее душе. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какой выбор сделает Шеховской, если его заставят выбирать между ней и тем, что для него по сути является смыслом всей жизни. О, мужчины! Для них испокон веку воинская доблесть была куда важнее, чем самые горькие слезы самой любимой женщины! Закусив губу, Юля тихо роняла слезы на сложенные на коленях руки, что судорожно сжимали эту короткую записку.
Она услышала тихий стук в дверь.
— Entrez (Войдите), — поспешно утирая слезы, отозвалась она.
Она ничуть не удивилась, увидев на пороге своей комнаты Горчакова, и поднялась ему навстречу. Она ждала его появления, еще в салоне увидев его недовольство тем, как безрассудно она поступила, открыв совершенно незнакомому офицеру и свое присутствие в его доме, и связь с Шеховским.
— Юлия Львовна, я бы хотел просить Вас впредь быть осторожнее в Ваших порывах. И хотя мне не трудно понять их, Вы должны знать, что ставите под удар не только свое благополучие, но и карьеру Вашего супруга, — начал было Мишель, но остановился, увидев нетерпеливый жест Жюли. Она хотела было сказать ему, что все понимает, что сожалеет, но почему-то не смогла вымолвить ни слова, и, не совладав со своими страхами и огорчениями, что доставило ей письмо Поля, вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками. Стыдясь своих слез, Юленька отвернулась от Горчакова, плечи ее сотрясались от горьких рыданий, всхлипывания перемежались бессвязным лепетом. Она вдруг почувствовала себя такой одинокой и брошенной, что жалость к себе захлестнула ее с головой. Мишель, непривычный к виду женских слез, вдруг растерялся, не зная, что ему делать.
— Ну будет, будет, — тихо прошептал он, поглаживая худенькие плечики.
Не раздумывая, она шагнула к Горчакову и спрятала заплаканное лицо у него на груди. Мишель растеряно провел рукой по ее спине, утешая.
Горчаков так и не понял, что вдруг нашло на него. Был ли это тонкий цветочный аромат ее духов, что напомнил ему вдруг тот вечер, что он так хотел забыть, но что-то сжалось в груди. Он снова был в темной карете, он снова держал ее в объятьях. Губы его легко коснулись ее виска, скользнули по щеке, ощущая солоноватый вкус слез, неудержимо льющихся по щекам. Жюли испуганно ахнула и дернулась в его объятьях. И он безропотно отпустил ее и отступил, боясь поднять глаза. Боже! Что же он творит?!
— Pardonnez, pardonnez-moi! (Простите, простите меня). Мне нет оправдания.
Жюли испуганно шарахнулась от него. Повернувшись спиной к Горчакову, она застыла у окна.
— Юлия Львовна, — окликнул он, но она в ответ только нетерпеливо дернула плечом, давая понять, что не расположена сейчас к беседе и не желает выслушивать его извинения.
С тяжелым вздохом Мишель закрыл дверь в небольшую гостиную. Прислонившись лбом к двери, он ругал себя последними словами. Как он мог? Зачем, зачем он это сделал? Гадкое чувство не давало покоя. Он ощущал себя предателем. С чего он решил, что остыл к ней? Да, он старательно напускал на себя строгий вид, но так и не забыл ни бархатистость ее кожи под своими пальцами, ни мягкость губ, ни сладость того украденного поцелуя. Даже зная отныне, кто она, он все-таки не совладал с собой. Нет, не любовь то была, лишь примитивное влечение плоти, но как оно осложняло и без того непростую ситуацию, в которой они оказались!
Поздним вечером в особняк на Сергиевской улице прибыл посетитель. Дворецкий поспешил доложить хозяину о прибывшем офицере. Сергей Александрович нетерпеливо расхаживал по салону, ожидая, когда Николай Матвеевич изволит принять его. Он бы мог просто передать конверт дворецкому и покинуть дом Шеховских, посчитав свою миссию выполненной, но отчего-то взгляд печальных карих глаз столь глубоко запал ему в душу, что захотелось вдруг сказать несколько слов старому князю.
Николай Матвеевич быстрым шагом вошел в салон и поприветствовал позднего визитера.
— Мне доложили, что Вы имеете что-то сообщить мне, — обратился он к Левашову.