Я мог бы сказать, что совсем забыл, однако это неправда: я старался не думать об этом, но не думать и забыть – разные вещи.
– А ты выиграл?
За несколько недель, прошедших со дня записи программы до дня показа, то есть сегодняшнего, Давид уже не раз задавал этот вопрос. Каждый раз я отвечал, что он должен посмотреть сам, иначе будет не так интересно.
Я искоса смотрю на сына, размышляя, что ему ответить. Что я выиграл шестнадцать тысяч гульденов? Что этой суммы не хватит даже на уплату долга за «джип-чероки»? Или сначала надо рассказать, как Макс на «линии помощи» выдал себя за нашего бывшего учителя французского?
Представляю себе, как мы все сидим на диване перед телевизором: плошка арахиса, бутылочка пива, голова Давида на плече матери, Кристина, ласково гладящая его по голове. По всей вероятности, это первый случай в истории «Миллионера недели», когда человека с «линии помощи» к моменту показа передачи нет в живых. Когда на экране участник скажет, что ролятор – это дезодорант, а не ходунок, надо подмигнуть сыну, и тогда он поймет, что этот неправильный ответ тоже часть большой тайны, которую мы с сегодняшнего утра делим друг с другом; правда, он не сразу поймет почему.
Разумеется, в прошлый вторник вечером в итальянском ресторане «Маре Нострум» зашла речь о программе Эрика Менкена; я, например, узнал, что вопрос, который должен был наконец принести мне десять миллионов, имел отношение к немецкому генералу, в мае 1940 года преодолевшему Арденны, чтобы обогнуть линию Мажино.
– Да как же его звали-то? – с ухмылкой сказал Макс, залпом выпив вторую порцию ледяной травяной настойки от заведения; глаза его покраснели, будто он не спал несколько ночей, и у меня сложилось впечатление, что это были не первые его стаканчики в тот вечер.
– Штудент, – напомнил я. – Курт Штудент.
Макс подсчитал в столбик на салфетке, сколько я остался ему должен: девять миллионов за вычетом шестнадцати тысяч гульденов, которые я выиграл.
– У меня получилось всего восемь миллионов девятьсот восемьдесят четыре тысячи, – сказал он и посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом.
Потом он взял салфетку и разорвал ее на мелкие клочки.
– Давай ненадолго забудем об этом, – предложил он. – Я хочу тебя кое о чем спросить…
Мне сразу пришло в голову, что вопрос будет о Сильвии – о Сильвии, которая позвонила мне тем утром в надежде выяснить, не знаю ли я, куда запропастился Макс. Я понятия не имел, где он, но сообщил ей, что мы с ним условились встретиться вечером в «Маре Нострум». Потом я спросил, не передать ли ему что-нибудь.
– Речь о Шерон, – сказала Сильвия. – Она заболела.
– Надеюсь, ничего серьезного?
На другом конце линии ненадолго воцарилась тишина.
– Еще не знаю, – ответила наконец Сильвия. – Утром, когда Макс уходил, это напоминало обычную простуду. Пусть он мне позвонит.
Я пообещал ей передать все Максу, но до этого дело так и не дошло; в то утро я еще удивлялся, что Сильвия не может дозвониться до Макса, но с течением времени мое удивление постепенно сходило на нет.
– Как дела? – спросил Макс – быстрее, чем я ожидал, – когда мы заказали по аперитиву.
Я пожал плечами:
– Никакого хронического ущерба.
– Надо смотреть на вещи шире, – сказал Макс. – Ты увел у нас из-под носа кругленькую сумму. Такое никогда не остается безнаказанным. И дело не только в тебе. Дело в
– Но… – начал я.
– Я знаю, что ты хочешь сказать. Это был импульсивный поступок. Я всегда действовал импульсивно, потому-то так долго и держусь на ногах в этом бизнесе. Если бы этот чурбан не стал размахивать пистолетом перед тем глупым бегуном, я бы, наверное, никогда этого не сделал, и – как знать? – мы бы сейчас распрекрасно сидели тут втроем.
Макс понюхал свой стаканчик, снова поставил его на стол и в третий или четвертый раз за то время, что мы там сидели, посмотрел на дверь.
– Но история с тем бегуном стала для меня последней каплей. Я стал считать до десяти, а когда мы подошли к машине, досчитал уже до ста, и все равно перед глазами были красные круги. Раз – и готово, вот как делаются такие вещи. Бабах – и убрано. Только для того, чтобы не слышать больше этого скулежа. Ришард действительно мог до бесконечности скулить о чем угодно. Сначала ты и твоя квартира снизу. Господин считал это «непрофессиональным», а с твоим шурином, конечно, нельзя было так… А когда я подделался под нашего любимого учителя французского на «линии помощи», он совсем с цепи сорвался. Кричал так сердито, знаешь ли, таким возмущенно-осуждающим тоном, да что он о себе возомнил, этот сукин сын, мать его, кто он такой?
Я опустошил свой стаканчик и сделал глубокий вдох.
– И наша марокканская уборщица, – сказал я.
– Ну ладно, – продолжал Макс, будто не слышал моих слов. – Можно на многое смотреть сквозь пальцы, я, по крайней мере, могу, но это же еще не все…
Он подался ближе ко мне, опираясь о стол, и еще раз бросил взгляд на дверь.
