Заварихин поразмыслил мгновение, потом, как неутомимый иллюзионист, из другого кармана вытащил мобильный телефон.
– Хотите ему позвонить?
Бабцев колебался лишь мгновение..
– Теперь – нет. Теперь я уже уверен, что он у вас и находится под мощным давлением.
Заварихин вздохнул.
– Да, – устало проговорил он и отвел взгляд. – Недооценили силу ваших убеждений, Валентин. Вы, верно, до сих пор уверены, что и дома в Москве ФСБ взорвала?
– И в Москве, – холодно и непреклонно ответил Бабцев, – ив Волгодонске, везде. В свое время независимое расследование это доказало с полной определенностью. Просто его результаты были заблокированы вашими коллегами, Анатолий.
– Ох, да когда ж это кончится, – пробормотал Заварихин.
– Никогда, – бесстрашно бросил ему в лицо Бабцев. – Никогда. И не надейтесь.
Заварихин встал. Сейчас он меня пополам переломит, подумал Бабцев, но ему уже не было страшно. Все-таки он успел плюнуть чекисту в рожу, и это давало ему силы погибнуть теперь с честью. Он даже не пытался сбежать хотя бы к себе в номер – просто стоял и ждал. Сердце билось мощно и ровно. Празднично.
– Знаете, Валентин… Когда я встречаю таких, как вы, у меня просто руки опускаются. И накатывает чувство, что страна все-таки обречена.
– А вы, конечно, спасители, – едко парировал Бабцев. – Но кому нужна страна, которую могут спасти только такие, как вы? И только ТАК, как умеете вы?
– Помните знаменитую сцену Валтасарова пира? – спросил Заварихин. Экий эрудит, мельком подумал Бабцев. – Ты взвешен на весах и найден…
– Очень легким, – перебив, без усилия продолжил Бабцев. Не мог он не щелкнуть этого кровососа по носу хоть так, хоть по мелочи.
– Легким-то ладно. Легким, тяжелым – разница, в сущности, невелика. Всего лишь в цене. Что на рынке делают после того, как взвешивают на весах? Продают, Валентин. В наше подлое время надо говорить так: ты взвешен на весах и найден ПРОДАННЫМ. Что там Марксова продажа рабочей силы как последняя стадия… Товаром становятся смыслы жизни. Что бы ты ни исповедовал – оно всего лишь работает на чью-то мошну. Не на ту, так на эту. Вот что меня пугает…
– Успокойтесь, – с превосходством сказал Бабцев. Сделал широкий жест, обведя окружающий мир. – Весь этот послед империи… Никто на него не претендует, и никому он не нужен.
– Да? Страна после страшной войны воспрянула на миг – и буквально зубами впилась в будущее и еще цепляется из последних сил! И Байконур – те самые зубы. А послед империи – это вы, Валентин.
– Вот только не надо о войне, – жестко сказал Бабцев. – Не надо демагогии о голоде, холоде и нищете, которыми оправдывается любая собственная мерзость. Если у тебя нет штанов, мечтать надо о штанах, а не о звездах.
Заварихин помедлил. И Бабцев вдруг сообразил, что у него в глазах уже нет неприязни. Давно нет. Да и была ли? Грусть была у него в глазах. Страшная, беспросветная грусть.
Чего он добивается?
– Практика показывает, – сказал Заварихин тихо, – что тот, кто мечтает только о штанах, за штаны мать родную продаст. Почему-то так получается, что люди, в которых сохранилась душа, совершенно непроизвольно начинают, даже замерзая, мечтать о чем-то, помимо штанов. Со всеми вытекающими последствиями… – Помолчал. – И найден проданным.
– Я могу считать себя свободным? – с ледяной вежливостью осведомился Бабцев.
– Да идите, конечно, – негромко и равнодушно ответил Заварихин. – Чего там… Но если господь сподобит вас когда-нибудь встретиться с вашим другом и он вам расскажет, как было дело, – вам будет очень стыдно, Валентин…
– Это уж мои проблемы.
– Разумеется. Спокойной ночи.
Бабцев резко повернулся и, на ходу доставая ключ, пошел к своему номеру. Спина ждала выстрела. Но выстрел так и не плеснул между лопатками, позвоночник не хрустнул, ломаясь. Вот и дверь.
Он закрыл дверь и привалился к ней никем не тронутой, но все равно мокрой от холодного пота спиной.
Похоже, пока они беседовали с седым, гульбище в погорелой "Русской тройке" прекратило течение свое, и народ привезли на ночевку. Со двора доносились голоса, даже песенки… Догуливали. Этого нам никогда не хватает, этого нам всегда мало… Кто-то хохотал. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то пел нестройным дурашливым хором. "Утверждают террористы и писатели – и на Марсе будет конопля цвести…"
Лубянка щелкнула челюстями у самого горла – а оказалось, она всего лишь сонно зевнула.
Наконец-то у Бабцева начали дрожать руки.
Тут разница как между порнушкой и любовью.
