Но бывают на свете утверждения обратного свойства. Бывают на свете книги и теории, которые изо всех сил заявляют: мир таинствен и тёмен. Мир непознаваем.
— Может быть, вы и правы насчёт таинственности, — говорю я. — Но если он действительно непознаваем — как вам удалось это узнать? Значит, хоть что-нибудь вы познали? А разве может быть непознаваемо то, что уже подвергнуто познанию?
Тик-так, тик-так, тик-так…
Мы переходим в следующую часть этой книги, ибо первый шаг влечёт за собою второй…
Человечество растянулось ло пути к прогрессу в довольно порядочную очередь. Где-то там впереди маячат наши современные Аристархи и Герсны; где-то там позади плетутся наши современные Микерины.
Мы же с тобой находимся в той славной когорте, которая поднялась до такого уровня развития, когда уже совершенно ясно, что перед словами «что», «когда» и «который» нужно ставить запятую.
В ящике моего стола лежит коробка оловянных солдатиков, сделанных из пластмассы. Эту коробку я собирался подарить одному маленькому мальчику. Но пока я размышлял, мальчик ушёл служить в армию и успел дослужиться до сержантского звания. И теперь мы с коробкой ждали его в отпуск. Так я ещё раз убедился в том, что дети растут гораздо быстрее, чем взрослые размышляют…
Тикк, конечно, пронюхал о коробке и поэтому предложил поиграть.
— Нельзя же всё время работать, — сказал Тикк, — нужно и разумно отдохнуть! Делу время, потехе час, как сказал мне один знакомый динозавр, заваливаясь спать.
— Мне кажется, что у нас получается наоборот — делу час, а потехе время. Мы только то и делаем, что играем. Надо же хоть немножко и потрудиться.
— Правильно, — заметил Такк. — Человек должен всё время трудиться. Иначе он обратно превратится в обезьяну. Тебе разве не известно, что человек только благодаря труду…
— Известно, — перебил Тикк. — Доставай коробку.
Я посмотрел на Такка и смутился.
— Не дрейфь! — сказал Тикк.
Я вздохнул и полез за коробкой.
Она лежала, как была положена много лет назад, перевязанная прекрасной шёлковой ленточкой.
Тикк и Такк внимательно смотрели, как я развязываю эту ленточку. Когда же я её наконец развязал, Тикк поднял руку:
— Погоди! Сначала создадим местность…
С этими словами он быстро схватил карандаш и написал на клочках бумаги: «Лесок», «Песок», «Теснина», «Трясина». Затем он с большим вкусом разложил эти бумажки на столе, и мы немедленно стали любоваться чудесным живописным пейзажем.
Я открыл коробку и высыпал на местность содержимое. Раздался гром литавр и звуки фанфар, поскакали вестовые, и прекрасные оловянные солдатики, сделанные из пластмассы, выстроились в железные когорты.
Дымились фитили в руках бомбардиров, развевались бунчуки над головами бригадиров, горели на солнце кирасы кирасиров и возвышались медвежьи шапки гренадиров.
— Не гренадиров, а гренадеров, — шёпотом поправил меня Такк.
— Жаль, — шепнул я, — получается не в рифму.
Сверкали карабины в руках егерей, и били копытами кони фельдъегерей.
— Ты ещё скажешь, что император жевал сельдерей, — шепнул Тикк, — погоди рифмовать.
Но тут из палатки вышел сам император, который действительно что-то жевал, потому что только что закончил завтрак.
Император был красивым пластмассовым мужчиной среднего роста, с орлиным взором. Этим орлиным взором он озирал окрестности. На нём был серый походный сюртук, а на голове зелёная походная корона.
И едва он вышел, все полки закричали «виват!», потому что любили своего императора всегда и, в особенности, когда он позавтракает.
Император повернулся к войскам и, прожевав, сказал:
— Мерси боку, братцы!
И войска троекратно закричали «виват!».
После этого все адъютанты надели аксельбанты и притащили большой полковой барабан. Потому что в походах императоры сидят не на троне, а только на барабане. Император подпрыгнул и уселся поудобнее. А у ног его, позванивая различными крестами, расположился специальный обер-унтерштабтамбурмайор, который в походах заменял императору стол.
Все пластмассовые генералы выстроились возле императора, ожидая распоряжений.
