Наконец, всё кушанье было съедено и всё вино выпито. Пани Стишинская, пошатываясь, поднялась с места и собралась уезжать домой в довольно-таки смутном душевном настроении, так что, когда она проснулась на следующее утро и стала припоминать разговор с дочерью, то никак не могла решить: как именно приняла она её советы — обещала ли с благодарностью им последовать или с негодованием их отвергла? То ей казалось, что ей удалось её убедить в собственной пользе, то навёртывались на память такие слова, из которых можно было заключить, что Лизавета, какой была непрактичной дурой, такой и осталась.
Однако это ей не помешало самым успокоительным образом отвечать княжне Долгоруковой о результате своего посещения дочери и, наболтавши ей всё, что взбрело на ум, оставить её в убеждении, что желание её будет исполнено: цесаревне так красноречиво объяснят необходимость удалиться от света, что она поймёт, что другого выхода для неё не остаётся.
Впрочем, счастье так улыбалось княжне Катерине, что она готова была поверить всему, что только подтверждало её в убеждении, что все желания её должны исполняться и что нет такого человека на свете, который отважился бы ей не повиноваться.
Могущество Долгоруковых возрастало со дня на день, и с каждым днём вести об их деяниях, долетая до убежища, в котором цесаревна скрывала своё негодование, обиду и отчаяние, а приближённые её свой страх и опасения за неё и за себя, — вести эти наполняли здесь души ужасом и мучительной тревогой. Как ни крепилась хозяйка дворца, прятавшегося за высокими, покрытыми густым инеем деревьями густого парка, как ни старалась казаться спокойной и беззаботной, однако стоило только на неё взглянуть, чтоб догадаться, как плохо почивает она по ночам, какими страшными предчувствиями томится её сердце и как угасают одна за другой светлые надежды, которым она предавалась ещё так недавно, невзирая на неудачи и разочарования, преследовавшие её без устали третий год. А между тем партия её продолжала разрастаться по всему царству, и если бы она только могла знать, какое великое множество людей к ней льнут душой как к единственному спасению России, сколькие молятся за неё, чтоб Господь укрепил её сердце в испытаниях и умудрил бы её на избежание опасностей, которыми она окружена, — как обрадовалась бы она, как воспрянула бы в ней уверенность в торжестве её заветнейшей мечты — царствовать над народом, столь ей близким и так нежно, так беззаветно ею любимым!
Но она этого не могла знать. Только изредка и смутно, как отдалённое глухое эхо, долетал до неё отзвук народной молвы, не перестававшей называть её законной императрицей, всякими неправдами отстранённой от отцовского престола до тех пор, пока не восторжествует святая правда над лукавством и ложью.
А между тем враги дочери Петра Великого совсем обнаглели. Её встречали такими оскорблениями при дворе, что она совсем перестала туда ездить и избегала показываться в Москве, чтоб не усиливать глухой смуты в преданном ей народе и не подвергать ещё большему гонению своих приверженцев. Но это не спасло её от гнилых слухов, отовсюду слетавшихся к ней.
Не было, кажется, ни единого уголка в России, где бы не интересовались каждым её шагом и словом, а также каждым движением ненавистных временщиков, самозванно вершивших судьбы государства.
Рассказы про Долгоруковых и их присных превращались в чудовищные легенды, и не было человека, который не был бы убеждён, что княжна Катерина, царская невеста, давно уж продала свою душу чёрту за искусство привораживать государя, из которого она делает всё, что хочет. На Крещение он при всём народе проехался по городу на водосвятие, стоя на запятках её саней, как лакей!
Во дворце цесаревны все пришли в негодование от этого известия и долго не хотели ему верить, но подтверждения сыпались со всех сторон; нашлись люди, нарочно приехавшие сюда, чтоб рассказать подробности позорного события, которому они были свидетелями, и пришлось убедиться в том, что наглость Долгоруковых не имеет границ. То, что ещё вчера казалось невозможным, оказывалось сегодня свершившимся фактом.
А на другой день, когда всё ещё находились под впечатлением постыдной уступчивости царя, пронёсся слух о его болезни, и в первую минуту весть эта никакого особенного впечатления не произвела.
— Что же тут мудрёного, что он простудился? — заметила Мавра Егоровна, когда про это заговорили в покоях цесаревны, — русские цари на запятках стоять не привыкли: продуло его, верно, бедного.
