— Ну, и мы должны знать, — отозвалась Наталья Фёдоровна.
Степан Васильевич сел за стол и налил себе вина.
— Легко сказать — должны знать, — проговорил он. — Они прежде окрутят императрицу, заберут всю власть в руки, а тогда и скажут.
— Эти вести императрица должна впервые узнать не от них, — задумчиво произнесла Лопухина. — Она прежде должна узнать, что ни Сенат, ни Синод, ни генералитет не ведали того, что творили министры. Да, — с убеждением повторила Наталья Фёдоровна — не от них она должна узнать впервые эти вести, чтобы быть готовой и понять, что происходит здесь.
На её чистом белом лбу прорезалась морщинка. Она сдвинула брови и сосредоточенно думала.
— Так через кого же? — воскликнул Лопухин. — Мы ничего не знаем!
— Через нас, — спокойно ответила Наталья Фёдоровна, — и мы узнаем.
Муж с недоумением смотрел на неё, но по улыбке, скользнувшей по губам Рейнгольда, было видно, что Рейнгольд начинает понимать её.
— Мой брат Густав хорошо знает герцогиню, он живёт в Лифляндии, — проговорил он и потом словно с гордостью добавил: — Брат был близок, очень близок к герцогине.
— Но нам надо знать их замыслы, — сказал Лопухин. Наталья Фёдоровна встала с места и подошла к мужу.
— А за это берусь я, — сказала она с тихим смехом. — На всякого Самсона найдётся Далила[16]…
Она положила на плечо мужа руку.
— Наташа, я не понимаю тебя, — нахмурясь, произнёс Степан Васильевич.
Но Рейнгольд уже понял. Перед тёмным, полным неожиданных опасностей будущим затихла ревность любовника. Он поднялся.
— Уже светает, надо хоть немного привести себя в порядок, — сказал он, целуя руку Лопухиной. — Ах, да, — вдруг добавил он, — завтра вам хотел представиться князь Шастунов. Он сказал мне сегодня.
Наталья Фёдоровна ответила ему взглядом, и в этих загоревшихся глазах он мог бы прочесть многое, если бы не был так занят собою…
За большим столом, заваленным рукописями и книгами, сидел в своём кабинете князь Дмитрий Михайлович Голицын. Князю уже было шестьдесят лет, но его энергичный взгляд, все его движения, голос были полны ещё не угасшей силы. На сухом, красивом лице его, так напоминавшем лицо его двоюродного брата князя Василия Васильевича, знаменитого любимца Софьи, прозванного иностранцами «великим Голицыным», было выражение привычной работы мысли.
Среди книг, лежавших на столе, сочинений Локка, Гуго Гроция и прочих, почётное место занимало сочинение Макиавелли «Il principe»[17].
По ту сторону стола в кресле сидел нестареющий, всегда изящный и красивый князь Василий Лукич, кого голштинский посланник Бассевич считал «le plus poli et le plus aimable des Russes de son temps».[18]
Разложив перед собою лист бумаги, Голицын редактировал письмо от Верховного тайного совета новоизбранной императрице и пункты, или кондиции, ограничивающие её самодержавные права.
— Это пока, — говорил Голицын. — Это только для неё, дабы знала она, чего может ждать. Это первый шаг на пути гражданственного устройства. Тут, — он ткнул пальцем в лежащий перед ним лист, — тут мы говорим вообще.
Василий Лукич кивнул головой.
— Не забудь, — произнёс он, — включить в пункты, дабы она не привозила в Москву своего Бирона.
Василий Лукич вспомнил данную им Бирону пощёчину.
Дмитрий Михайлович ответил:
— Это мы скажем в инструкции тебе, когда поедете в Митаву. Вот мой проект, — он указал на толстую тетрадь, — его надо будет немедля осуществить. Только тогда можно будет сказать, что не ради личной выгоды и властолюбия действовал Верховный тайный совет. Мы взяли на свою душу будущее России, пусть же потомки не упрекнут нас. Уже и теперь говорят о чрезмерном властолюбии Долгоруких и Голицыных. Пусть говорят. Наши дела оправдывают нас.
На бледных щеках Голицына выступил румянец. Он встал и, ударяя рукой по тетради, воодушевлённо продолжал:
— Кроме Верховного тайного совета будет ещё шляхетская палата, камера низшего шляхетства. Эта палата будет ограждать права шляхетства от посягательств Верховного тайного совета, буде случатся таковые. Сенат станет на страже правды, независимо ни от Верховного тайного совета, ни от шляхетской палаты, а для защиты простонародья и интересов торгового люда — палата городских представителей. Вот мой проект. Исчезнет беззаконие, исчезнут фавориты и случайные люди. А там, князь, — продолжал вдохновенно Голицын, — мы освободим от рабства народ, чего хотел ещё мой двоюродный брат при царевне Софии. И знаешь, Василий Лукич, — пониженным Голосом, словно с благоговением, добавил Дмитрий Михайлович, — знаешь, если бы царевна София провластвовала ещё десять лет, Василий Васильевич добился бы этого. Это был великий человек. И не любил его Пётр за то, что он был велик. Петру Алексеевичу было бы тесно с ним вместе.
— Да, — задумчиво произнёс Василий Лукич, — надлежит исправить нашу историю.
— И обессмертить себя, — закончил Голицын.
— А теперь, пока Анна не утвердила кондиций, надо всё держать в тайне, — сказал Василий Лукич, — дабы мы не познали cлишком скоро свою смертность.
