— Хотя бы Павел Иваныч и не был моим зятем, — снова начал Головкин, — я бы говорил то же! Надо знать, что скажет ещё Василий Лукич. Надо подождать.
Головкин знал, что скажет Василий Лукич, но хотел выиграть время. Остальные члены Совета присоединились к нему.
— Ну что ж, подождём, — пожав плечами, согласился Василий Владимирович. — Чай, ждать теперь недолго!
— Да, недолго, — нетерпеливо сказал Дмитрий Михайлович. — Будет ещё время потребовать отчёта от Павла Иваныча… Наша главнейшая забота теперь, получив подлинные кондиции, немедля приступить к устроению земли Русской, двинуть её на путь гражданственной свободы, снять тяготившие оковы. Разбудить спящую Русь! Всем, — с чувством закончил он, — всем найдётся дело теперь, у кого есть любовь к родине. Нам надлежит снять теперь с себя упрёк в властолюбии, обнародовать кондиции, призвать выборных шляхетства и генералитета и предъявить им проект широкого гражданского устройства, в коем приняли бы свою долю равно все сословия…
— Да, — произнёс Василий Владимирович. — Но также надлежит принять меры для общего спокойствия. Ежели нашёлся Ягужинский, найдутся и другие…
— Теперь всё кончено, — живо прервал его Дмитрий Михайлович. — Мы обнародуем кондиции, и кто тогда посмеет идти против воли государыни!..
— Я ручаюсь за спокойствие Москвы, — медленно и решительно произнёс Михаил Михайлович.
— Прошу у Верховного Совета разрешения, — отозвался Василий Владимирович, — действовать сообразно обстоятельствам.
— Не будь только очень крут, Василий Владимирыч, — заметил Головкин. — Не время теперь озлоблять людей и наживать новых врагов.
Дмитрий Михайлыч весь ушёл в свои мечты, и его мысль работала в определённом направлении. Он горел желанием снова вернуться к работе над своим проектом, в котором ещё не все детали были им разработаны.
Алексей Григорьевич слушал разговоры вполуха. Почувствовав под собою твёрдую почву, он только желал поскорее вернуться домой, чтобы успокоить свою семью, и главным образом свою несчастную дочь Катерину. Несмотря на своё легкомыслие, он сознавал себя виновным перед ней. Он отнял у неё любовь ради честолюбивых надежд, когда отказался выдать её замуж за графа Миллезимо, племянника цесарского посла графа Братислава. Он советовал её императору. Он составлял завещание от имени покойного императора о поручении ей престола… В своей легкомысленной жизни он играл своей дочерью, видя в ней крупную ставку. Судьба смешала все карты, и дочь была проиграна…
И вот теперь, когда ему казалось, что императрица в руках Верховного Совета, а сам он член Совета, — с его души упало тяжёлое бремя… Теперь он считал своё положение упроченным. Он глубоко верил в ум Дмитрия Голицына, в ловкость Василия Лукича и энергию фельдмаршалов. Он чувствовал себя как за каменной стеной.
Василию Владимировичу были даны самые широкие полномочия. На Дмитрия Михайловича совет возложил составление ответа Василию Лукичу и формулы присяги и манифеста.
Был уже поздний вечер, когда верховники, ликующие, полные горделивых замыслов, по пустынным, словно вымершим улицам Москвы разъезжались по домам. С тяжёлым сердцем возвращался домой только один старый канцлер, граф Гаврило Иваныч…
Макшеев чувствовал себя бесконечно счастливым. Он с полным удовлетворением мог сознаться, что блестяще исполнил своё поручение. В мороз, в бурю, в снег, по тёмным дорогам, почти не отдыхая, и днём и ночью скакал он из Митавы в Москву; даже ни разу не поел как следует, только подкреплялся вином, которого он проглотил за это время неимоверное количество.
Помня слова и просьбу Дивинского постараться нагнать таинственного посланца, он на всех стоянках расспрашивал, не проехал ли кто до него? Но незнакомец как в воду канул.
Не зная, в чём дело, и не имея никаких инструкций, Макшеев не передал об этом князю Дмитрию Михайловичу.
Обласканный Дмитрием Михайловичем, который сказал ему, что Верховный Совет достойно наградит его, в ожидании производства Макшеев чувствовал себя на седьмом небе.
Отпуская его, князь сказал:
— Иди отдыхай. Чай, устал с дороги. Раньше завтра не понадобишься. Отсыпайся.
«Слава те, Господи, наконец-то отосплюсь», — думал свою любимую думу Алёша. Выйдя от князя, он хотел направиться домой, в свою одинокую квартиру к Варварским воротам. Но солнечный зимний день был так хорош. У возбуждённого и радостного нового поручика и сон прошёл. Он с ужасом подумал о своей, наверно, теперь холодной, нетопленной квартире. Его человек, Фома неверный, как он шутя называл слугу, походил на своего барина. Любя выпить и поволочиться за девками, он и в присутствии Макшеева иногда пропадал на целые дни, за что и был прозван Алёшей неверным. Теперь же, когда его господин исчез на десять дней, Фому, наверное, и с собаками не сыщешь.
Притом день велик, впереди ещё ночь.
Размышления поручика кончились тем, что он решил зайти в остерию, тем более что чувствовал немалый голод. Мысль о тёплых, уютных комнатах остерии, о горячей еде, о хорошем вине и доброй компании очень улыбалась ему.
